?

Log in

No account? Create an account
User Profile
Friends
Calendar
Асфальт, крошка

Below are the 30 most recent journal entries.

[ << Previous 30 ]

 

 
  2016.04.22  14.24
Мы, когда уезжали,

взяли с собой сколько-то книжек, а как же.

Вообще эти регулярные в последнее время моменты истины расставили уже многовато точек над всеми возможными буквами. Скажем, я всегда позиционировала себя как космополита, которому всё равно, где жить, а один мой знакомый — А. или Б. — наоборот. При знакомстве он сообщал о себе две вещи: что он из Кирова, и что его деды землю пахали (потом, кстати, выяснилось, что это неправда). В общем, был привязан к берёзкам. И что же оказалось — он радостно устремился в светлую даль, буквально не оборачиваясь, а я почти год страдала, как же я тут в другой стране.

И книжки из той же серии, оказалось, что мы не можем уехать, не прихватив с собой пару ящиков. Смягчающие обстоятельства, впрочем, тоже были — места до хрена, целая газель, вещей мало и почти все детские. Надо было её чем-то заполнить. И вот, среди прочих книжек я взяла «Пятьдесят первую зиму Нафанаила Вилкина». Не то что бы я собиралась её перечитывать светлыми балтийскими вечерами, а просто что-то захотелось. Она очень классная вся целиком, как объект, мне хотелось, чтобы она была рядом.

Ну взяла и взяла.

А тут что-то убирались, туда, сюда, смотрю — лежит на обеденном столе. Следующим кадром вечер, и Лёша сидит за столом и внимательно её читает. С одной стороны, я очень философски отношусь к Лёшиному словарному запасу, и мы с ним уже несколько раз обсуждали эту тему. С другой стороны, все остальные совершенно по-другому к этому относятся — и я с ужасом жду новостей из школы. Я как раз пыталась объяснить Лёше про контекст, аудиторию, разные стили и маркированную лексику. Ну вот как раз, видимо, проверим, насколько он всё понял.

То, что все ругательства в своей жизни Лёша прочитал в книжках, тоже прикольно.

 
 


 
  2016.04.16  20.39
Жемчуг мелок

С каждым разом мне всё сложнее писать, как один человек, условный А. или Б., уехал в Баден-Баден. Потому что я сама уезжаю каждый месяц. Не в Баден-Баден, а в Москву — но так и у него крайне сомнительный в этот раз Баден-Баден, по работе.

Когда кто-то из нас уезжает, соотношение взрослых и детей драматически меняется. Было два к трём, а становится один к трём — совсем другое дело. Когда детей ещё не было, ни одного буквально ребёночка, я думала, вот классно, если были бы близнецы. Раз — и всё, отстрелялся. Потом родился Лёша — а это был первый младенец, которого я вообще держала в руках — и я очень хорошо поняла, что нафиг такие отстреливания. Я стала думать, наоборот, надо же, какая подстава. Можно получить на 100% больше детей, чем ожидал. Или на 50%, это всё равно очень большая разница, если речь идёт о детях. Потом я уже больше никогда об этом думала, только сейчас вспомнила.

Когда Таська и Сонька были совсем маленькие, формула выживания выглядела примерно как n≤k-1, где n — количество детей, а k — количество взрослых. Когда взрослых хотя бы на одного больше, чем детей, можно не сойти с ума. В усложнённом варианте в формулу можно добавить время и коэффициент, показывающий, в течение каких периодов какое соотношение нужно выдерживать. Потом все подросли, и сначала n стало равно k, а сейчас k уже вполне может равняться единице — достаточно долгое время. Если речь о выживании, а не о чём-то ещё, конечно.

К тому же k, равное единице, перестало обозначать парадоксальное сочетание крайнего одиночества с крайней задёрганностью. Когда А. или Б. собирается в очередной Баден-Баден, я всегда по привычке надеюсь, что вот сейчас разверзнется что-нибудь, и один из сотен тех знакомых людей, которые мне ничего не должны, вдруг явится и скажет: Наташа, мне срочно нужно в Ригу. А заодно я могу пить с тобой вечером вино, и если что сгонять в магазин или поговорить с Соней, пока ты ищешь Тасину пижаму. Ничего такого, конечно, никогда не происходит, но в результате как-то нормально — главным образом потому, что Лёша уже довольно большой. И Сонька с Таськой вполне осмысленные, не то что раньше.

Например, сегодня утром. Я спала, а Лёша делал девочкам завтрак и ругался, что они его не слушаются. Все сами оделись и почистили зубы. Потом ко мне пришла Соня, и я посмотрела на неё снизу вверх. Ну, потому что лежала. В носу у Сони была какая-то яркая точка. Даже красиво — тёмная ноздря и свет внутри, что-то неуловимо эльфийское в этом есть. Вообще меня очень тревожит моя собственная реакция. Я не подумала «ну мало ли что за источник света может быть в голове у девочки, потом разберёмся, если что», но отреагировала примерно в таком духе. Мало ли что, в самом деле. Но тут Соня сказала:
— Посмотри на мой нос!
И я тут же поняла, что действительно, свет из носа — это достаточно необычно. Тут пришли Лёша с Тасей и говорят, да, да, она туда бусину засунула. Такую небольшую искусственную жемчужину, беленькую.

Я сразу вскочила. Идеальный будильник не тот, который будит солнечным светом, высчитывает фазу сна или бегает по комнате, а всего лишь ребёнок с бусиной в носу. Я сразу вспомнила все истории, как кто-нибудь что-нибудь куда-нибудь засунул. Подобные истории — и ещё про то, как кто-нибудь примёрз языком на детской площадке — сопровождают человека всю жизнь, даже если он сам ничего такого не делал. Кто-то засовывал себе в нос фасолину — чуть ли не А. или Б. У Лёши в детском саду мальчик засунул какую-то звёздочку с довольно острыми краями. Моя одноклассница отдала предпочтение гайке. Их всех возили к врачам, и я стала искать телефон поликлиники.

Но искусственная жемчужина — лучший выбор. Небольшая, ровная и скользкая. Мы её высморкали минуты за две. Молодец Соня.

 
 


 
  2016.04.11  23.01
Немного о скандалах

В Риге (столица Латвии) случился скандал. Некая дама в бирюзовом пальто ехала в третьем автобусе — он идёт из Болдераи, района около моря, проезжает где-то тут неподалёку, по Ильгюциемсу, где Лёшина школа и где вырос Реймонд Паулс, по нашему деревянному району, едет мимо парка Победы и национальной библиотеки, потом через центр и уезжает куда-то в Латгальское предместье. Некая дама в светло-бирюзовом пальто ехала в третьем автобусе, а тут контролёры.

Контролёры в Риге на каждом шагу. Бывает, просто так заходят на остановке, проверяют у всех билетики, бывает, останавливают автобусы — троллейбусы, трамваи — ещё до остановки, блокируют терминалы, чтобы больше никто не пробил, если уж не пробил, а платил штраф, двадцать евро. Тут как-то не принято ездить бесплатно, и нет ни лихости, ни всеобщего сочувствия к тем, кто без билета. Наоборот. Все обычно платят за проезд, а если вдруг не заплатили, а тут вдруг контролёры, — стараются тихо провалиться под землю.

Но дама в бирюзовом пальто не стала, она стала яростно посылать контролёра на хуй, ругаться и даже плеваться. Обычно контролёры — бодрые молодые люди, а тут была пожилая женщина. Один из пассажиров снял ситуацию на свой телефон и выложил, имел успех. Все люди перепостили, все сми написали, даму немедленно опознали, и вот уже полиция, по сообщению сми и мэра Риги, составляет протокол. Ладно мэр Риги, он в каждой бочке затычка и в целом активный пользователь всего, но высказались вообще все.

А мы с Лёшей пару месяцев назад как-то тоже зашли в автобус, а там скандал. Без контролёров, своими силами. Тоже по-русски. И вот мы зашли, а одна женщина как раз кричит другой:
— Чучундра!
Лёша побледнел, потом покраснел и говорит мне на весь автобус:
— Мама! Ты никакая не чучундра! Скажи этой тёте, что ты не чучундра!
Все ржут, а женщина, которая обзывалась, сначала потеряла дар речи, а потом говорит ему:
— Милый мой! Да ты что! Да я же не твоей маме! Нет-нет-нет!
И потом все наши четыре остановки испуганно на него поглядывала и бормотала себе под нос.

 
 


 
  2016.03.28  21.50
Во время смуты я примкнул к Ярополку

Регулярно себя чувствую так, будто говорю Лёше: во время смуты я примкнул к Ярополку. Ну не совсем так, Лёша не знает, кто такой Ярополк и что за смута может иметься в виду, даже приблизительно. Как будто я говорю Лёше: когда я была маленькой и мы жили в замке, приходилось очень рано вставать, чтобы кормить наших драконов. Я говорю: ну, тогда у нас не было мобильных телефонов, и надо было каждый раз очень точно договариваться с человеком о встрече. Или: интернета не было, так что очень часто просто нельзя было узнать ответ на свой вопрос. Или самое страшное: вот представь себе, что мультики показывали только по телевизору, каждый раз в определённое время, так что если пропустил, то всё, посмотреть потом нельзя. И их нельзя было выбирать, что показали, то уж показали.

Лёша мне верит, конечно, у нас хорошие отношения, и я вроде обычно не обманываю его доверие. Но не понимает. То есть какие-то вещи он запомнил, но вряд ли понял. И я не думаю, что их можно так сразу взять и понять, потому что когда мультики показывают не когда удобно и хочется, а в выбранное непонятно кем время, и не те, которые хочется, а любые, и даже может быть кукольные, — это очень сложно понять.

И это должно быть очень странно, потому что вроде я тут, нормальный человек, никакая пропасть нас с Лёшей не разделяет. Меня можно попросить пройти уровень в компьютерной игре, если вдруг совсем никак, и я пройду, и даже довольно быстро. Или — оказалось, что Лёшин планшет настроен так, что ему прилетает всё, что я скачала себе. Когда мы это выяснили, Лёша очень просил оставить, как было, потому что, говорит, это всё полезные и интересные штуки. С другой стороны — у меня в анамнезе драконы и жизнь без интернета и мультиков.

Меня от детства моих бабушек — не говоря уже о родителях — отделяло гораздо меньше. Всего лишь революция и война. А они, во-первых, были очень близко, их постоянно изучали в школе, показывали в фильмах и обсуждали мимоходом. И, во-вторых, — ну известное дело, война, тяжело было, и понятно, что всё так, а основные вещи очень похожи. Ну велосипеда у них не было, так и у меня не всегда был. Вот этого секундного ступора, который случается у Лёши, когда я отвешиваю очередную загадочную вещь о своём со всех сторон благополучном детстве, не возникало ни разу.
— Нууу, понимаешь, мы жили в коммуналке, это когда в одной большой квартире живут разные семьи. Нет, не потому что они дружат, а просто квартир было меньше, чем семей, а некоторые квартиры были довольно большие, и считалось, что там вполне можно пожить всем вместе, пока когда-нибудь не построят новые дома.
— ??

 
 


 
  2016.03.26  22.44
Штамп с машинкой

Когда пересекаешь границу, на паспортном контроле ставят штамп. Если дело происходит в аэропорту, там самолётик, если в поезде — то паровозик. Самолётиков у меня навалом, паровозиков гораздо меньше, но тоже, в общем, есть. Машинки появились только сейчас, бинго!

Моя подруга Даша собиралась к нам в гости, я собиралась в Москву. Обратно мы решили поехать вместе на машине. Вести при этом ей, потому что я не умею, но со мной, конечно, всё равно лучше. Мы решили поехать в пятницу поздно вечером — когда пробки закончатся, а фуры ещё не начнутся, — доехать к утру до Великих Лук, там поспать и поехать дальше, потом граница, потом три-четыре часа по Латвии, всё очень просто.

Что-то пошло не так ещё не успев начаться. Мы выехали позже. Дашка заехала за мной около двенадцати, потом мы заехали к ней домой, шёл дождь, стало ближе к часу. Когда мы выехали из Москвы, дождь превратился в снег. Дашка включила Навигатор, и он сказал бодрым Оксаниным голосом:
— А теперь 437 километров прямо.

Мы поехали 437 километров прямо. Очень хотелось спать. Шёл снег. Я тогда думала, что ничего не видно, но чуть позже выяснилось, что ничего не видно — это по-другому. Машины были, но мало, так что довольно много снега оставалось на дороге. Потом уже Дашка поняла, что довольно много снега на дороге — это по-другому, когда ехала обратно. Вдоль трассы повсюду развешаны прыгающие олени, и очень скоро они начинают мерещиться везде, прыгают из-за кустов, мельтешат за деревьями. Всё это располагало к скорости 60-80 километров. Нужно шесть часов, что проехать с такой скоростью 437 километров прямо. Было уже начало второго, а встали мы когда-то утром.

Через некоторое время мы стали засыпать. Чтобы не заснуть, старались разговаривать. Примерно так же бывает устроено чтение детям, ты слышишь свой голос и он тебя убаюкивает, ты засыпаешь и тебе снится следующее слово, ты просыпаешься и читаешь его, а оно другое. В общем, где-то в пол четвертого мы съехали на обочину и заснули. То есть не стали открывать глаза. Я успела отстегнуться, потому что мелькнула мысль, что спать на обочине пристёгнутой — это уже чересчур. А опустить спинку кресла не успела, заснула так.

Пока мы спали, мелкий снег стал расти, превратился в хлопья, каждая снежинка стала как цветок, как чашка, как тарелка, как в сказке про Снежную Королеву. Под утро Дашка проснулась, включила дальний свет и не увидела ничего — только огромные освещённые снежинки.

Что нужно делать, проснувшись непонятно где на обочине шоссе в машине под сильным снегом в рассветных сумерках? Конечно, ехать дальше, немедленно, не теряя ни одной секунды, поэтому Дашка схватила руль и немедленно поехала дальше. Так мы проехали ещё сколько-то, снег стал потише, Дашка остановилась и мы поспали ещё немного. А потом опять проснулись и опять поехали. До Великих Лук оставалось километров двести, но тут мы уже обрели то, что у нас вместо разума, и заехали в кафе для дальнобойщиков. Где-то на трассе.

Там было очень мило. По стенам развешаны головы оленей, лосей и даже медведя, это очень вдохновляет в общем контексте. Также там был туалет (для посетителей бесплатно) и душ (80 рублей). И даже комнаты, с двумя кроватями — тысяча и можно сколько угодно мыться в душе на втором этаже. Это было очень удачно. Когда часа в три мы вернулись вниз пообедать и отдать ключ, и женщина за стойкой удивленно спросила:
— Вы что, съезжаете?

Возможно, она думала, что мы приехали на выходные — отдохнуть, поспать, сходить в душ, посмотреть на головы оленей.

От этой точки было вполне реально доехать до Риги вечером, но тут выяснилось, что Дашкина виза начинается только со следующего дня. Ну то есть мы могли бы приехать к границе к двенадцати — открыто ли там в это время? — а потом ехать по Латвии ночью. Всё, как мы любим. Но до этого момента надо было как-то себя развлечь. И мы решили заехать в Псков — чисто поужинать. До Пскова лишних сто киломеров и потом ещё обратно, но надо же где-то поужинать.

Пространство в тот день было очень странно устроено, мы сначала ехали всю жизнь до Великих Лук, остаток наших 437 километров прямо, а потом почти сразу оказались в Пскове. Было часов восемь, и мы действительно поели, причём не на трассе. Потом, мобилизовав всё, что вместо разума, решили там же и переночевать, а не проходить границу в полночь и не ехать всю ночь, слабаки.

На следующее утро было солнце и всё лучше, мы доехали до какого-то погранпоста, попытались постоять в очереди с дальнобойщиками — километра на полтора, но они объяснили, что так не надо делать. Легковых машин было, может, четыре, при этом на границе мы провели два с лишним часа, почти все — на латвийской части. Совершенно непонятно, почему — на осмотр автомобиля и штампик с машинкой у них уходит где-то минут пятнадцать.

Ну а дальше уже почти всё, даже до темноты успели доехать, и никаких оленей.

 
 


 
  2016.03.26  22.42
Оладья

Тася и Соня внезапно стали интересоваться домашним хозяйством. На самом деле, только Тася стала интересоваться, ей нравится мыть посуду, раскладывать что-нибудь по местам, помогать вешать бельё и всякое такое. Удивительный человек. Я слышала, что такие бывают, но сама, кажется, не видела. Соньке это всё не упёрлось, но раз Тася веселится, то ей тоже надо.

Теперь готовить что-то, не нейтрализовав предварительно группу поддержки, бывает тяжело. Например, оладьи на завтрак. (В переводе «Муми-троллей» Смирнова написано «оладья», и это куда лучше.) У меня не так хорошо складывается с домашним хозяйством, как у Таси, поэтому есть периодически особо нечего, а оладьи, они как бы из ничего. В тот раз были из ничего и банана — повсюду ролики с рецептами, где всё смешивают за полминуты в красивой миске, оп, и готово, и вот я видела, как в оладьи кладут банан.

— Ой, ты берёшь банан! — говорит Тася.
— Ой, покажи, — говорит Соня.
— Она его режет!
— Покажи!
— А что это?
— А что это?
— А как тебе помочь?
— А как тебе помочь?
— Давай я помою яйцо!
— Покажи! Давай я буду мешать!
— Покажи муку!
— Покажи муку!
— Давай теперь я помешаю.
— Всёооо, Тася, теперь я мешаю!
Соня дует на муку и она разлетается по кухне и по Соне.
— Ой, что это?
— Ой, что это?
— Блееееендер?
— Давай теперь я подержу.
— Сначала Соня, а потом я.
— Я нажму на кнопку!
— Я хочу есть!
— Я хочу есть!
— А когда будет готово?

Чтобы им было лучше видно, они придвигают к кухонному столу табуретку и лезут на неё обе, толкаясь и пища. Кто-то побеждает (обычно Тася), кто-то тащит стул. Между мной и холодильником вырастает баррикада. Нужно снять Соню со стула, отодвинуть стул, снять Тасю с табуретки, отодвинуть табуретку, дойти до холодильника и достать молоко, отодвинуть Тасю вместе с табуреткой, дотянуться до кастрюли, налить туда молоко, а на руке уже висит Соня. Очень похоже вот на это: "Монморенси садился на разные предметы в тот самый момент, когда их нужно было укладывать, и не сомневался ни минуты, что, когда Гаррис или Джордж протягивают за чем-нибудь руку, им нужен его холодный, влажный нос. Он совал лапу в варенье, разбрасывал чайные ложки и делал вид, что думает, будто лимоны – это крысы."

Потом они съедают кучу оладьев, и полчаса моют посуду: две тарелки и две вилки.

 
 


 
  2016.02.22  18.00
Два мужчины

В Риге я хожу стричься к Мери. В Москве к кому попало ходила, но в чужом городе нужна привычка хоть к чему-то, так что я раз за разом хожу в одно и то же место. Мне бы тоже хотелось, чтобы меня звали Мери, такое классное имя.

Мери единственный мастер на моём жизненном пути, который умеет стричь как попросили. Парикмахеры сейчас не любят, когда их называют парикмахерами, надо говорить «мастер». Или стилист. Обычно я прихожу и говорю: как сейчас, только покороче. Мастер или стилист хватается за сердце и говорит: ненене, только не коротко, вам будет плохо. Мы торгуемся десять минут, потом он стрижет меня гораздо короче, чем я просила и говорит: хм, а ничего.

А Мери стрижет как заказано, но с нечеткими запросами к ней тоже лучше не ходить. Сейчас я случайно сказала, что у меня уже очень давно примерно всё одно и то же и как-то может отрастить уже волосы? И она сделала мне каре с короткой чёлкой. Оп! Ну вы попробуйте, говорит, походите так хоть немножко, вы же хотели перемен. Если не привыкнете и не понравится, приходите, подстригу как было.

Тасе понравилось, Соне нет, Лёша ещё не видел. На меня же к тридцати четырём годам снизошло сравнительно равнодушное отношение к собственному внешнему виду. Это сильно упрощает жизнь, но, с другой стороны, откуда-то уже доносится колокол.

Хотя причём тут возраст. По диагонали от нас с Мери один мужчина впечатляющей внешности стриг другого мужчину впечатляющей внешности. У первого была белая рубашка с запонками, дорогой пиджак, совершенно лысая голова, татуировки на руке, шее и затылке и брови как знак «тильда». У второго были тонкие морщины на лбу, штук двенадцать, не меньше, четкие черты лица, щетина и вытянутые уши.

Волосы в среднем у него были меньше, чем толщина пальца, а начинали расти ближе к макушке, чем ко лбу. Ему ничего не нравилось. А вот тут давайте ещё снимем, говорил он, а вот тут как-то не очень. Мастер хмурил тильды и продолжал щёлкать ножницами вокруг его головы. Потом они сходили помыть голову и ещё минут через пятнадцать щёлканья пришли к соглашению. Я всё это время представляла себе, как они поменялись бы местами, и человек с морщинами в течение часа щёлкал бы ножницами вокруг бритого татуированного черепа. Так было бы куда эффектнее, и даже правильнее в своей абсурдной завершенности.

Впрочем, когда он снял ткань, под которой клиенты парикмахерских прячутся от своих волос, то оказался в дурацком черном пуловере. Никакой мастер не стал бы такой носить.

 
 


 
  2016.02.10  15.15
Международный скандал

Рйанэйр летает в Бергамо. Из другого миланского аэропорта — Мальпенцы — ходит электричка, а из Бергамо — только автобус. Час и пять евро до центрального вокзала — что быстрее и дешевле, чем мальпенцевская электричка, но ощущение почему-то противоположное. В прошлый раз нам повезло, автобус уезжал через минуту после того, как мы в него вбежали. Или не повезло, как посмотреть — два последних места были порознь, и мы не успели положить рюкзак в багажное отделение.

В этот раз зато успели. Мы успели положить рюкзак, купить Лёше багет с помидорами и походить вокруг. Когда вошли в автобус, там было занято всего четыре места. Слева сидели две женщины, говорившие друг с другом по-немецки, справа — тоже две женщины, но по отдельности. Одна уткнулась в телефон, а другая вообще куда-то вышла, на сиденьях лежали её вещи. Мы сели за немками.

Потом пришла та женщина, которой не было. Она сморщила нос и сказала по-русски:
— Фу, как куревом пасёт. И, по-моему, от этих немок.

Она знала, что её понимает женщина с телефоном, и, возможно, подозревала, что мы с Лёшей тоже, но не обращалась ни к кому конкретному.

— Вообще не понимаю, как это мужчины встречаются с курящими женщинами, бээ. Говорят, это как пепельницу облизать. Я бы даже не смогла с курящим мужчиной. Да я и никогда — —

Немки перед нами продолжили болтать и смеяться. Я услышала слово «aschenbecher» и немного прислушалась. «Aschenbecher» означает «пепельница». Но нет, вроде речь шла об аэропорте, магазинах, и что ещё десять минут.

Они говорили негромко, но слышно. Я сидела прямо за ними, и мешало мне разве то, что я не могла разобрать разговор в деталях, а людям за мной, думаю, доставался только смех иногда. Однако женщина слева, та, которая не испытывала энтузиазма по отношению к курящим, заметно страдала, пыхтела, косилась на них и наконец не выдержала.

— Ну скоро они уже замолчат, — сказала она в воздух, — Ненавижу немецкий язык, у меня от них уже голова болит!

В этот момент выяснилось, что не только я понимаю все языки на свете.

— Она говорит, что у неё болит голова от немецкого языка, — перевела одна из немецкоговорящих женщин своей подруге.

И они продолжили разговаривать дальше.

Мы проехали ещё минут пять, и та, которая не любила ни сигарет, ни немецкого языка, стала пытаться привлечь внимание водителя.

— Music! — кричала она, — Stronger!

И показывала на потолок.

Водитель через какое-то время обратил на неё внимание, но не понял или сделал вид, что не понял. Он отреагировал на англо-итальянском в том духе, что он честный водитель и всегда слушает музыку.

— Да нет же, — кричала она, — More! Stronger! More music!

Ничего не вышло. Она сказала, обернувшись к женщине с телефоном, которая в течение всей поездки никак не показала, что вообще слышит её:

— Ну надо же! Трёх слов не понимает! Да я лучше буду слушать музыку во всю глотку, чем этих! Когда они уже заткнутся!

Она достала айфон и включила какую-то попсу. У водителя играло его итальянское радио. Немки продолжали мужественно разговаривать и смеяться. Я сказала:

— Простите, а почему вы считаете, что мы все дожны это слушать? Музыку обычно слушают в наушниках.

Она сказала:
— Ааа, значит им можно болтать и смеяться во всю глотку, а мне нельзя! Может быть они мне тоже мешают!

Однако довольно быстро слилась, и минут пять действовала следующим образом. Когда у немок наступала пауза в разговоре, она выключала музыку, а когда они снова что-то говорили — включала. И периодически причитала насчет немецкого языка, своей головы и всей глотки. Тут одна из немок повернулась к ней и что-то резко сказала, я не расслышала что. Она ответила:

— Я не говорю по-польски.

Но та уже отвернулась и пересказала своей подруге последнюю жалобу по-немецки. По крайней мере, женщина с русской попсой узнала, что её понимают. Это на неё странным образом подействовало. Она спрятала, наконец, свой айфон, а ругаться не перестала, только делала это шепотом. И ещё надела шапочку — видимо, для того, чтобы хуже слышать ужасный немецкий язык.

Так мы и доехали до Милана.

 
 


 
  2016.02.01  14.05
Две квартиры

Недавно ждала незнакомую женщину около её подъезда, стояла в темноте и смотрела то на церковь справа, то на жёлтый электрический свет за занавесками, и подумала, что кроме нашей квартиры, той, в которой мы собственно живём, я видела за год в этом городе ещё, две или три, и все мельком. Наши друзья живут обычно в этой же самой нашей квартире — всё то время, что они здесь. В крайнем случае — в гостинице. Жизнь тут почти не отличима от обычной, и мы постоянно ходим куда-нибудь, в кино и по кабакам, на работу А., в магазин, в школу и детский сад, в разные учреждения, иногда на почту, бывает — в музей, но если надо в гости, то сначала мы летим на самолёте.

Один раз — был конец зимы или начало весны, по ощущениям похожие на позднюю осень — мне надо было пойти в квартиру незнакомого человека, который трагически умер где-то в Азии, и поискать там документы. Район я не знала, хотя это в центре. Тогда я вообще из районов знала только кусок нашего и Старую Ригу. Центр довольно большой, не меньше половины московского, но совершенно другое соотношение долей: можно сказать, что центр большой, а остальное маленькое. И мне никак не удаётся уловить тонкую грань: вот тут ещё центр, а вот тут уже жопа. Как-то она неожиданно каждый раз начинается. Я нашла нужный адрес, набрала код и открыла своим ключом дверь в незнакомом доме. На последнем этаже там была пустая квартира с новеньким ремонтом, с мебелью, техникой, посудой и полотенцами, как на airbnb. Когда эти люди, приятели А., приезжали в Ригу, то тоже жили в нашей квартире, в этой не успели. Я всё обыскала, но документов не было, и я ушла. Немного хотелось стереть отпечатки пальцев.

Другой раз Лёше понадобился костюм эльфа. У них был спектакль с грамотно распределёнными ролями. Детей там, допустим, штук тридцать — две английские продлёночные группы. И всем нужны слова. Поэтому в сценарии было несколько групп похожих существ, и у каждого — по одной фразе. Феи снов, эльфы, супергерои, всякая нечисть. Лёша был эльфом. Он, кстати, не очень хотел — во-первых, их по сценарию похищают, а во-вторых, он вообще не понимал, зачем нужны эти бессмысленные существа. Но тем не менее, согласился, и понадобился костюм эльфа. Который мы, конечно, не знали, где взять. Но мир не без добрых людей, нам посоветовали Татьяну Ивановну, и мы поехали к ней за костюмом.

Татьяна Ивановна что ли вахтёр в какой-то пустующей студенческой гостинице. Или, может, уже давно не работает эта гостиница, осталась только Татьяна Ивановна как Марат в своей ванне, непонятно. Надо зайти в арку и пройти через двор-колодец, и позвонить в дверь гостиницы. Тогда Татьяна Ивановна открывает. Сбоку у неё там две комнаты, и работает телевизор. На диване навалены ткани и костюмы, посреди комнаты стоит гладильная доска. От всего этого: арки, двора, гостиницы, телевизора и костюмов создается ощущение восьмидесятых годов, и как будто это мне нужен костюм эльфа.

 
 


 
  2015.12.28  00.02
Книжный магазин "Болдерая"

Только начался отпуск — и даже не успел ещё начаться, потому что выходные — как сразу же случилась культурная жизнь. Мы ходили на поэтические чтения. Я, собственно говоря, тут ни при чём, на чтения позвали одного человека — допустим, А. или Б. — и он взял меня с собой. Одна из ключевых особенностей А. заключается в том, что он повсюду встречает знакомых, которые зовут его послушать поэзию, прозу, поиграть в футбол или хотя бы выпить пива. Думаю, если А. окажется на северном полюсе, то сразу выяснится, что метеоролог с ближайшей станции, во-первых, играл с ним в футбол, во-вторых, пишет стихи. Со мной ничего такого, конечно, не происходит.

Ну и вот, А. позвали, и мы пошли. Чтения происходили в книжном магазине «Болдерая», очень известное место. Книг там не сказать что много, примерно три стеллажа и ещё несколько стопок. Один из стеллажей был занят журналом «Воздух» — чтения как раз и были по случаю выхода нового номера. Ещё есть предбанник, в котором можно курить, и две (полу)пустые комнаты, пустые в смысле отсутствия книг, а так-то они были битком набиты поэтами и прочими культурными людьми.

Магазин «Болдерая» находится на улице Авоту. Сначала идёшь-идёшь по Марияс, и наступает перекрёсток смены названий. Марияс превращается в Александра Чака, слева — улица Блауманя, а справа она как раз и становится Авоту. Это значит «источника». На улице Авоту расположены свадебные салоны, штук шесть или, вполне вероятно, больше — всё-таки темно было. «Свадьба» будет kāzas, это множественное число, как «похороны» по-русски, только свадьба. И вот темно, все магазины закрыты — суббота, семь часов вечера — и в темноте мерцают свадебные платья. А в одном салоне горел свет, и среди платьев сидели за маленьким круглым столом три женщины и пили шампанское.

После всего этого великолепия наступает книжный магазин, и узнать его можно только по крайней облупленности фасада, вывески у него нет, и вообще ничего нет. Не знаю, как так получается, но абсолютное большинство мест, в которых происходят поэтические чтения, выглядит именно так. Хотя я не специалист по поэтическим чтениям, может, в таких местах происходят только те, на которых я была — то есть это свойство не мест или чтений, а меня. Не помню, как они все называются в Москве — вроде «Свой круг», «Живой уголок», что-то ещё было в Перово, такое, своя атмосфера. И вот, книжный магазин «Болдерая» в Риге, с пяти шагов не отличить, кажется, стаканы с вином те же самые, и по фанерному полу можно придти в другое аналогичное место.

Ну и там поэты.

 
 


 
  2015.12.16  21.46
Как идёт дождь, как идёт снег, как идёт дождь

Погода в Риге мало отличается от погоды в Москве — если строить тренд по одной точке. Февраль был потеплее, май похолоднее, лето одинаково хреновое. Сентябрь в Риге чудесный, но и в Москве в этот раз удался. Дождей, мне кажется, не больше, просто они порезаны более мелкими кусочками, от этого идут чаще. Существенно отличается только та часть в конце года, от середины октября до середины декабря. Тут можно ходить в легкой куртке, ночью выходить посидеть на улицу, снега нет, ощущение немного отсутствующего времени, будто оно кончилось, и наступило безвременье. А потом уже всё, за один день становится нормальный декабрь.

За день до декабря я была на углу улицы Кришьяна Барона и Гертрудес. Кришьяна Барона — такая улица с трамвайными рельсами и магазинами, прямо в центре, между Бривибас и Александра Чака. Время пять, суббота — на самом деле, тоже безвременье. Почти все магазины на Кришьяна Барона по субботам работают до пяти, но куда-то мы успели зайти. В частности — в такой специальный магазин со всякой чухней, там продаются среди прочего муляжи птичьих клеток и деревянные лисы. Чуть меньше года назад, вскоре после того как мы приехали в Ригу, я заметила эти птичьи клетки на витрине, но зайти что-то не получилось, и потом тоже каждый раз не до того было, и вот наконец. И вот я стою на улице Кришьяна Барона и думаю какую-то очень витеватую сложную мысль, похожую на скелет змеи —

— мы тут ходили с детьми на выставку скелетов, очень крутая. Там собственно скелеты — всех значимых существ. Есть лягушка, летучая мышь, голова сома, череп барана, рог нарвала — неожиданно огромный, крокодил, лиса, змея и человек, все, короче, есть. Показала Соньке, где у неё какие косточки — в голове череп, ниже — позвоночник, вот он, это — рёбра, и так далее. Сонька бегала потом от витрины к витрине и кричала: это я! А потом вспомнила, кто она сегодня, и спрашивает — ой, а где скелет русалочки? Ну вот, и змея там тоже была, длинная гибкая полоска с тонкими костями в стороны, очень извилистая, а в костях этих тонких всё должно застревать, у меня в голове бывает что-то похожее, когда там не шестерёнки —

— что вот, год прошёл, и если напрячься как следует, я смогу вспомнить по фрагменту из каждого месяца. Так, чтобы не дети и не работа, детей и работу я помню неограничено, а остальное — ну что-то было, конечно, много, просто в памяти больше не держится, сил не осталось. Один человек — условно А. или Б. — говорит мне недавно, что я слишком много работаю, вообще берега потеряла. Хуже чем раньше, и чуть ли не хуже, чем ещё раньше. Он давно меня знает, имеет возможность сравнить. И дальше я думаю, что надо перестать убивать себя, лучше гулять что ли, ходить куда-то самой — без дел или гостей, вставать из-за стола, спускаться по лестнице — — И дальше, на последнем завитке змеиного хвоста, вспоминаю, что уже думала об этом, просто обычно получается уйти с орбиты своей личной чёрной дыры.

А в понедельник как раз началась зима. Сначала пошёл дождь, потом пошёл снег, потом пошёл град. Было 14 декабря. Крупные градины, по полсантиметра в диаметре. Град полежал на земле и растаял, осталось только немного на траве. Потом пошёл снег, потом пошёл дождь. Для зимы в Риге характерна слякоть на асфальте, то замерзшая, то нет. Если надо организовать зиму за один день, то эта слякоть падает сразу с неба, готовая. Вечером снова пошёл град — я как раз встала из-за стола, и как раз была посреди улицы без шапки и капюшона. За пять минут насыпались все недостающие на 14 декабря осадки, миллиметров двадцать, и стала зима.



Mood: а дождь лил каждый вечер
 
 


 
  2015.12.09  21.25
Конфеты и печенье

Меня постоянно угощают чем-нибудь незнакомые люди. Особенно в Москве и особенно таксисты. Один дал шоколадную конфету, я вежливо поблагодарила, как в детстве учили, и спрятала в карман. Ещё меня учили, что нельзя у незнакомых людей брать конфетки. До сих пор, кстати, работает, например, когда незнакомые люди предлагают покурить непонятно что, я действую с осторожностью. Ну чувак, понятно, обиделся, говорит:
— Эээ, девушка! Я от чистого сердца. Думаете что ли отравленная? Всё там хорошо.
Я говорю:
— Да нет, спасибо большое, просто не хочу сейчас сладкого. Дома съем, с чаем.
Помирились с ним, в общем.

Потом какой-то греческий таксист, в смысле — с греческим именем, дал карамельку «Мечта». Я сразу съела. Настроение что-то было такое, отравленная конфетка только пригодилась бы. Но там сразу понятно было, что тоже всё хорошо и от чистого сердца, без надписи «Яд», нечего рассчитывать, что кто-то посторонний решит все твои проблемы одной отравленной «Мечтой».

А тут не водитель, просто подвыпивший чувак в рижском троллейбусе. Мы ходили гулять, в центр, всей толпой смотреть на ёлку, ехали домой на троллейбусе. А как наши дети садятся в общественный транспорт — это вообще сильное впечатление. Сначала вбегает Лёша и кидается либо через весь троллейбус вперёд, смотреть через лобовое стекло, либо к ближайшему свободному месту у окна. Таську и Соньку я держу за руки, но Таська торопится тоже к окну, поэтому вползает первая практически уже на четвереньках и бросается к свободному месту, а Соня входит следом и бежит дальше, а если места не осталось, останавливается и орёт. Кто-нибудь обязательно падает, все громко галдят. Происходит всё быстро, но у пассажиров остаётся ощущение нашествия монголов или «цирк приехал», в зависимости от характера и настроения.

В этот раз Лёша сел сзади, а Таська ломанулась на соседние сидения, где четыре рядом, сметая всё на своём пути, в частности — сметая мужика, который занимал одно из этих сидений. Тут надо ещё сказать, что мы — как коммунальные службы, и зима к нам всегда приходит неожиданно. Потому что я стараюсь не забивать свою прелестную головку куртками и комбинезонами. Сонька влезает в Тасин прошлогодний комбинезон (по крайней мере, первую часть зимы, до того момента, как я нахожу силы и время купить что-нибудь ещё), а Тасе достается что-нибудь Лёшино. Варежки вяжет бабушка, шапки появляются сами. Выглядит это всё достаточно специфически, стиль фьюжн, далёкий от условностей. Не всем нравится, но вызывает сочувствие. Мужику, однако, понравилось. Он некоторое время созерцал Тасю с восторгом, а потом завёл с ней разговор. Тася бодро рассказала всю нашу жизнь и перечислила всех членов семьи, для верности ткнув в направлении каждого пальцем, а Лёша — он сидел за мужиком — добавлял подробностей. По итогам разговора собеседник окончательно растаял и бормоча «чем бы мне вас угостить» полез в свой пакет с продуктами, достал пачку печенья и дал одно Тасе, и одно — Лёше.

Я растерялась. С одной стороны, это был типичный незнакомый человек, с другой — он тоже явно хотел хорошего. Пока я тормозила, Таська, не обременённая в три года знаниями и печалями, умяла свою печеньку, а Лёша дисциплинированно деражал в руке и бровями спрашивал у меня разрешения. И я разрешила.

Зато потом весь путь до дома страшно переживала. Особенно Лёше досталось моих переживаний. Я говорила: можно брать что-то у незнакомых людей, только когда рядом есть какой-нибудь знакомый взрослый, и обязательно спросить, а если я вдруг разрешу, надо сказать: мама, ты что?!

 
 


 
  2015.11.21  22.04
Граммар наци, редиска и девочка, которая бегает и смеётся

Лёша оказался страшным борцом за чистоту русского языка, практически граммар наци. Таким тяжело жить в Риге. Тут полно людей, которые очень хорошо говорят по-русски и для которых русский родной, но, как всегда бывает в таких случаях, есть несколько маркеров. Главным образом — ложить вместо класть и играться вместо играть. Лёша сразу взлетает под потолок, когда это слышит.

Больше всего его волнуют девочки. Потому что они за всеми повторяют всё, в том числе ложить и играться. Лёша идёт тогда ко мне и говорит трагическим тоном: всё! они уже привыкли! они так и будут говорить неправильно! Я обычно пытаюсь его успокоить. Я говорю:
— Слушай, вот ты когда был маленький, ты тоже одно время за кем-то повторял «ложить». И я очень беспокоилась. А потом ничего, видишь, ты вырос и сам всех поправляешь.
Лёша немного успокоился, но не совсем. Приходит ко мне дня через три и опять:
— Мама! Девочки оказались не как я! Они уже привыкли!..

А Соня определяет свой жизненный путь. Она говорит:
— Я вчера была зубная фея, сегодня принцесса, а завтра буду капитан.
Мне очень понравился план, но завтра Соня не стала капитаном, она стала королевой. Ей показалось, что так логичнее. Потом она стала редиской — ей сделали хвостик как у Редиски из Чипполино. Потом снова королевой — королевой Редиской (а не королевой редисок, это важно). Потом опять зубной феей. До капитана пока так и не дошло.
Когда путаешь Сонины ипостаси, она злится. Кричит: нееет! я не фея! я же ко-ро-ле-ва!
А сегодня крутится и поёт песенку: я липучка, я липучка. Мы спрашиваем:
— Соня, ты что, липучка?
— Неееет! Я же ко-ро-ле-ва! Просто песню такую пою.

Тася в основном бегает и смеётся. Под вечер, правда, устаёт и начинает всех дубасить.

Такие дела.

 
 


 
  2015.11.17  23.35
Разговоры в транспорте

Чужая жизнь периодически оказывается ближе, чем ожидаешь, — а в Риге это часто какая-то вообще другая жизнь.


Допустим, я еду на такси — сначала через мост, потом по Кришьяна Вальдемара, времени шесть, на мосту и на Вальдемара пробка — как она принята в Риге. Сначала не понимаешь, о чём речь, потом начинаешь замечать, через полгода доходишь до того, что так и называешь это: пробка. Ну, короче, ехать минут двадцать пять вместо пятнадцати, есть время получше узнать друг друга.

У водителя звонит телефон, женский голос раздраженно говорит с ним по латышски. Слов не слышно, слышно интонации. Он несколько раз просит её перейти на русский, он говорит — ты мне звонишь, говори по-русски, но в целом отвечает по-латышски.
Потом он вешает трубку, переключает скорость. Немного думает, обгоняет, наконец, троллейбус и звонит сам.
Он звонит Софье.
Он говорит:

— Она хотела, чтобы я тебе сказал, чтобы ты ни на что не рассчитывала, что никто не будет с тобой дело иметь. И чтобы я тоже от тебя отказался.
— Я сказал, что нет, ну да, думаю, она поняла. Но с одним условием: мы завтра же пойдём в больницу.
— Она говорила, какой ты театр устроила. Ха. Бухая что ли пришла? Ну!
И повторяет с восхищением:
— Какой театр устроила!
Ещё через некоторое время говорит устало:
— Ну что, мне что ли тебе самому героин искать?


Или я жду троллейбуса, какая-то середина дня, к тому же лето, на трамвайной остановке прощаются два мужика. Оба довольно алкоголического вида, один в более романтическую сторону, другой — в более благополучную. Но местные алкоголики выглядят совсем по-другому, чем в России, более по-другому, чем кто угодно ещё. Получается, что алкоголизм влияет на человека сильнее, чем всё остальное.
И вот, они прощаются, более романтического вида чувак садится в трамвай, в руке у него бутылка какого-то вишнего пива, или может клюквенного, а на лице вызов. Возможно, в трамвае нельзя пить пиво.

Через проход от него сидит женщина — в черно-белой кофточке, с сумкой и пакетами.
— Что, — говорит она ему, — всё пьёшь?
Он смотрит на неё с заготовленной презрительностью и отвечает:
— А что ж, после смены можно и выпить немного.
— Все так говорят, — отвечает незнакомая ему женщина, — А жена че?
— А жена-то че. Вот тёща. Хотя нет, тёща у меня мировая, была бы она за сто километров, ещё бы больше её любил. А то все деньги забирает, вообще. Ха, вот сегодня получка была, опять отберёт. Но чего ж не выпить после смены?

А женщина отвечает ему, что недавно вышла из тюрьмы, а что в это время происходило у неё в комнате — не знает, откуда ей знать? Украли паспорт, какой-то кредит взяли, а ей что, она была в тюрьме. И вот теперь ходи за этим паспортом, справки нужны, и всё за свой счёт. Всё за свой счёт, разве кто думает о нас? Вот у меня пенсия, разве это пенсия? Разве можно так жить?

Мужик смотрит на неё с интересом, но пытается независимо пить своё пиво. Потом он выходит у Эспланады, а она едет дальше, до вокзала.


Прям не Рига, а Мадрид какой-то.

 
 


 
  2015.10.27  23.16
Не для того был оркестр

На прошлой неделе устроила дома одновременно пожар и потоп. Сегодня третий раз опечатываюсь в слове «потоп» (да, я уже писала его два раза на работе), получается исключительно «потом», пожар и потом. Ну как одновременно. По очереди, но в один день.

Всё очень просто.

Поставила греться суп и пошла работать. Потом слышу — орёт сигнализация, что-то громче, чем обычно у машин бывает. Ммм, думаю, надо же, какая громкая, ну ладно. Через какое-то время приходит Лёша — мы с ним вдвоём дома были — и кричит, перекрикивая страшный вой: что это? Тут я уже поднимаю голову и говорю: а, это, наверно, на улице. А вой всё усиливается. Лёша выходит из комнаты, потом возвращается и кричит: нет, это у нас. Я выхожу тоже из комнаты и вижу — всё в дыму, а под потолком мигает датчик и орёт изо всех сил. Так я узнала, что у нас есть пожарная сигнализация. Сняла кастрюлю с угольками, там супу-то было, может, три половника, даже удивительно, как из такого количества супа можно получить столько дыма и звука. Открыла окно, и сигнализация как-то сама унялась, я даже не успела толком подумать, что с ней теперь делать.

Потоп ещё проще. Кроме дыма и звука из супа получился запах, и я открыла окна повсюду. А часть окон у нас в потолке, потому что живём мы в мансарде, под крышей. Летом навык закрывать окна перед уходом становится автоматическим, а осенью нет, кто же открывает окна настежь в конце октября. Открыла окна, ну, чтобы проветрилось, и пошла в магазин. А тут дождь. Ну и — —

Это была милая бытовая зарисовка из мира милых бытовых зарисовок, которыми мы, на самом деле живём большую часть жизни, даже когда всё не очень. Поэтому я не очень понимаю этих наездов на социальные сети (другие понимаю, а эти нет) — что дескать фиг ли все люди пишут, как у них всё хорошо, когда у них всё на самом деле плохо, и даже постят селфи, где хорошо выглядят, а сами в депрессии и пьют таблетки. Ну как, жизнь же непрерывна, и память, и восприятие, и невозможно биться головой о стену круглосуточно, нужно есть, спать и всякое такое, милый друг, всё хуёво, но это же не мешает жечь суп.

Что же до песни про оркестр, то её мне поставили вчера дорогие друзья, и теперь она постоянно играет у меня в голове: не возвращайся никогда.



Mood: для чего был оркестр
 
 


 
  2015.10.25  18.29
Шереметьево

Иногда думаю, что значительная часто того, что раньше казалось мне совершенно не про меня или вообще несколько странным, в результате случилась, начиная с — — и заканчивая — —. Сложно даже так ошибаться в людях, как я ошибалась в себе.

И в том числе жить в одном городе, а работать — в другом. Не то что жить в пригороде, а работать в городе, это так себе, конечно, но бывает, бывает. Жить в полноценно другом городе, я про это иногда видела фильмы и, может, читала в книжках, обычно — французских, во Франции, судя по этим фильмам и книжкам, так часто делают. Глобально неудачное географическое распределение мест, где живут, и мест, где работают.

И вот, скоро год, когда так, и самое противное в этом, конечно, аэропорт Шереметьево. Рижский аэропорт вполне ок, он человеческих размеров, там не зажигают весь свет и всё время что-то интересное. В прошлый раз я стояла в очереди с ирландской (кажется) командой по регби, а сегодня были юные английские баскетболисты с кубком. Они все бесконечно шутят и ржут. Внуково, в общем, тоже можно пережить. Сначала нужно идти до паспортного контроля — километр, не меньше, но там есть такие движущиеся штуки, как плоский эскалатор. Потом зато всё очень быстро, раз и ты с чемоданом садишься в такси, через полчаса дома.

А Шереметьево — хрен знает что, огромный и залитый безжизненным светом символ одиночества, в котором меня никто никогда не встречает. Под этим светом все становятся радражительными и раздражёнными, а потом надо ехать через пол Москвы, мимо непонятно откуда взявшихся чудовищных зданий, по Ленинградке, где пробка даже в два часа ночи. Когда наступает третье кольцо и Сити, это уже прямо-таки облегчение.

В темноте ещё туда-сюда, плохо видно, а как-то я днём прилетела, вот это правда странно.

 
 


 
  2015.10.20  18.56
Клеточки

Лёша вот уже семь недель ходит в школу, все недели у меня посчитаны. Соня и Тася теоретически ходят в детский сад, на практике из этих семи они ходили, может, три. А одна была такая неделя, когда все болели. Ужас, болели, бедные дети, у них была высокая температура, все кашляли, капризничали и делали ингаляции, всех было очень жалко, но. Не надо было вставать рано утром, впихивать всех в штаны, забирать потом и вести домой и — главное — жить среди постоянного домашнего задания. Как же было хорошо.

Ну потому что. В девочкинском детском саду постоянно чего-то хотят. То им нужны шапки, а на улице плюс пятнадцать. В Латвии вообще одержимость шапками превышает даже российские нормативы. На шкале любви к шапкам Латвия очень далека от остальной Европы. То им нужны носовые платки, запасные трусы, другие запасные трусы, варежки или перчатки, но только тем, кто умеет сам надевать перчатки, шарфы, платья и всё остальное. Но детский сад — это всего лишь детский сад, и все их запросы меркнут по сравнению с Лёшиной школой.

Лёшина английская учительница шлёт всем письма. В основном они сводятся к перечню безумных вещей, которые нужно принести. На этой неделе нам понадобятся красный и оранжевый картон, серебряная гелевая ручка, черная гуашь и коготь летучей мыши. Желательно дать ребёнку фартук, чтобы он не испачкал одежду. Я не знаю, где взять серебряную гелевую ручку и даже чёрная гуашь ставит меня в тупик. Ощущение, будто она просит тетради в кружочек и пенал для первого класса. Хотя у Лёшки есть гуашь, и, вполне вероятно, в коробке есть и чёрная, это было бы логично.

А Лёшина основная учительница шлёт мне смски. В каком-то бешеном количестве. У Лёши нет синей ручки, Лёша развинтил синюю ручку, Алексей не делает классную работу, у Алексея не было тетрадок ни по русскому, ни по математике. По более серьёзным поводам она мне звонит. Лёша называл мальчика какашкой и довёл его до слёз. Лёша ходил по классу. Лёша сорвал урок.

В дневнике тоже пишет. Один раз написала — Просьба родителям явиться в школу! Мы, конечно, закатили глаза, потому что вообще-то мы каждый день являемся в школу, и иногда по два раза — первоклассникам запрещено ходить одним. Потом я ей позвонила и говорю — че сразу в школу-то? Может как-нибудь так, по телефону?
— Ох, — сказала она, — ну давайте по телефону. Но я хотела показать вам Лёшины тетради! Там такой ужас.
Я говорю:
— Эээ. Вообще-то я каждый день смотрю на Лёшины тетради, вряд ли вы мне сможете показать что-то новое.
Содержательная часть претензии заключалась в том, что Лёша не пропускает клеточек. Ни четыре между классной и домашней работой, ни две между чем-то ещё и чем-то ещё, ни одну между примерами. Ну и вообще там всё в кучу. Это всё чистая правда. Не пропускает и в кучу. Боюсь, мне не удалось совместить вежливость и наплевательское отношение к клеточкам в одном разговоре, хотя я старалась.

Вот не знаю — в классе двадцать восемь человек. Вряд ли она так много общается со всеми родителями, это невозможно чисто технически. Вряд ли все остальные никогда не развинчивают ручек. Вероятно, Лёша находится в некой пограничной области и для любого уважающего себя учителя младших классов представляет собой вызов, как агностик для уважающего себя священника. Лёша хорошо читает, хреново пишет, плохо себя ведёт, неплохо соображает. Пока она не склонит его на какую-нибудь сторону силы, ей не будет покоя.

В прошлый понедельник Лёша пришёл из школы и говорит:
— Латвия начинает общешкольный проект про кашу, — говорит Лёша, копируя учительскую лексику, но не справляясь с интонацией, — и к следующему понедельнику надо сделать работу про кашу. Пословицы, или там поговорки, можно рассказ придумать, колосков нарисовать и обязательно распечатать.
Мы решили делать кроссворд. Дёшево и сердито. То есть я имею в виду, делать мало, а смотрится эффектно.

И вот, выходные. Лёша по уши в примерах и каше, Тася и Соня бегают вокруг и смеются, и тут приходит ещё одна смска. Даже две смски. Первая содержит просьбу прислать свой адрес, в ответ учительница пришлёт мне задания для подготовки к конкурсу. Вторая вводит в курс дела: "Алексей во вторник будет принимать участие в межд. олимпиаде Эму-эрудит. За участие надо заплатить 2 евро. Ещё очень прошу приготовить белую рубашку.» В этот момент я малодушно подумала, что лучше бы Алексей развинтил ещё пару ручек. Но взяла себя в руки — отправила адрес, получила задания. Они, кстати, довольно интересные, и ни одно, ни одно не связано ни с количеством клеточек, ни с прописями, ни со счётом в пределах десяти.

 
 


 
  2015.10.07  22.21
Достопримечательность

В школе у нас был такой предмет — москвоведение на немецком языке. Когда в школу по обмену приезжали немцы, мы водили экскурсии. Особенно по Таганке и Красной площади. Очень старательно показывали достопримечательности и всё рассказывали. Вот церковь в стиле ампир, совсем другая, чем обычно у нас на районе, а за ней — дырка в заборе, и можно пройти по крышам гаражей. Вот дом, который упомянут в «Войне и мире», а вот улица Нижняя Радищевская в честь Радищева, а раньше она называлась Нижняя Болвановка в честь идолов, хотя есть мнение, что просто тут болванщики жили. Как-то я от волнения ляпнула, что собор Василия Блаженного построен в 1651 (а не наоборот) и через десять секунд раннего инфаркта осознала, что никто вообще ничего не знает ни о чём, и надо просто продолжать, прожить эти 90 лет в обратном направлении и двигаться дальше.

А потом я уже никому ничего не показывала, и сама не смотрела. Просто гуляли. В Москве стало сложновато куда-то смотреть, вечно в кадр что-то лезет. Потом это ощущение сохраняется везде, хотя другие города устроены совершенно по-другому: в меру облезлые достопримечательности, не перекрытые рекламой и вывесками, а главное — без этого надрыва. Москва, которой нет, обрушившиеся фасады, чего ни хватишься, всё снесли. Тем не менее, в Риге мы обычно показываем гостям пару разваленных деревянных домов, недостроенный мост, железнодорожный мост, кладбище автомобилей, старую фабрику и водонапорную башню. Ну типа про старый город все и так знают, вон он, торчит из-за Даугавы, а про модерн написано в путеводителях. Ещё порт я люблю показывать, точнее — маленький кусочек его окрестностей.

Рижский свободный порт появился чуть ли не раньше, чем сама Рига — тут было очень судоходно. В презентации порта с гордостью написано, что он занимает 11% площади города. Я бы не стала этим гордиться, но затрудняюсь аргументировать свои чувства. В общем, он тянется километров десять по обеим сторонам реки. Начинается вскоре после Вантового моста и заканчивается уже у моря. Если смотреть с моста, видно сначала пассажирский порт. Там стоит Изабель, паром, который ходит в Стокгольм. Она кажется огромной, как дом, и даже выше. А иногда сразу за ней стоит какая-нибудь Коста Брава, круизное судно, ещё в пять раз больше, выше домов, выше всего, тогда Изабель очень скромно выглядит. Дальше видно группу голубых кранов, там начинается торговый порт. И уже совсем далеко — группа жёлтых кранов, там ещё какой-нибудь порт.

Но сначала пассажирский. За паромами стоят яхты, а на берегу — такие кафе, расслабленные и среди яхт, такие должны попадать во все нумерованные списки условной «афиши». Особенно одно, где бар в красном автобусе, музыка, чуть-чуть еды и коктейли, а диваны развёрнуты так, чтобы сидеть не друг напротив друга, а лицом к яхтам, смотреть на реку. Там очень здорово, и все такие сидят, смотрят, разговаривают на всех языках, а тут мы, с детьми. Мохито дети не пьют, а еда там не особо, но какая-то есть, конечно. Тася ложится пузом на ограду и чуть не падает вниз, на воду и камни, Лёша держит её за ногу, а Соня сидит под столом. Потом Лёша смотрит на корабли, а Соня падает с дивана, а Тася прыгает на кресле, оно прикольно пружинит. Впрочем, если народу не очень много и сесть подальше, то особо никому не мешаешь, заменяешь людям телевизор.

Так вот, за кафе улица отходит от реки, огибая территорию порта, начинается портовая железная дорога, а сам порт огорожен бетонной стеной. Вся эта стена изрисована детскими рисунками. Какие-то уже испорчены, но большая часть вполне цела. Там есть парусники, паромы, город с транспортом и вертолётом, разноцветные рыбы, полосатые рыбы, треугольные рыбы, белые птицы, осьминоги, медузы, водоросли, дерево над заснеженной рекой, старая лодка, новая лодка, затонувший корабль. закат, восход, семья, мужик с усами, поезд, клубнички, которые играют на музыкальных инструментах, зайцы в лодке с латвийскими флагами и с ними медведь, и ещё очень многое — много метров совсем разных рисунков.

Нарисовали это всё школьники, довольно давно, сейчас они все уже выросли, наверно. В 2011 году Рижский свободный порт выпустил пресс-релиз по случаю аналогичной акции — другие школьники разрисовали другую стену на территории порта, это случилось дальше, в Вецмилгрависе, 70 школьников сводили на экскурсию в порт, а потом они зафиксировали свои впечатления на бетонной стене, и Рижский свободный порт написал в своём пресс-релизе о долгожданном сотрудничестве с жителями Вецмилгрависа, славного района, в котором были открыты первые в Риге детский сад и мореходное училище, и все были рады, примерно как зайцы в лодке с латвийскими флагами, так я себе это представляю. Стена на улице Экспорта упоминается в этом пресс-релизе — за несколько лет до этого, когда она собственно появилась, у Рижского порта, наверно, ещё не было такой хорошей пресс-службы. Но она всё равно очень классная, эта стена. Когда же она заканчивается, можно сесть на пятый трамвай и уехать восвояси. В Вецмилгрависе, может, ещё лучше, но Вецмилгравис далеко.

 
 


 
  2015.09.30  23.34
Стекляшки

Пристала как-то к Соньке, спрашивала, каких она птиц знает. Сонька сейчас-то уже прокачалась по птичкам, так и сыплет, а тогда ещё мало знала. Начала с чайки. Говорит: чайку! ворону! аиста! Потом прошло немного времени, и она решила с нами тоже пообщаться в таком духе. Подходит и говорит:
— Ты знаешь чайку?

А Тася решила, что я должна привезти им резиновые сапоги. Ей фиолетовые (хиолетовые), а Соне — зелёные, и никак иначе. Времени у меня обычно не хватает, но тут счастливая судьба и свободная половина субботы, лучшие полдня за очень долгое время. Но фиолетовых и зелёных я не нашла, нашла синие и розовые, предсказуемо. И пишу А. — розовые теоретически можно назначить фиолетовыми, а Сонька, может, на синие согласится? Б. пишет — подожди. Потом пишет — на розовые согласны обе. Потом недоумевающая пауза и пишет:
— Сонька сказала, розовые ей к майке подойдут.
Потом ещё одна пауза, и добавляет:
— Охуеть.

Что же до Лёши, то он болеет. Впрочем, все болеют. Тут захожу вчера к нему в комнату, он валяется на кровати с планшетом в руках, упёрся ногами в стену и слушает «Satisfaction», громко. Это, конечно, очень старая музыка, но блин, блин, я думала до этого момента пройдёт больше времени.

 
 


 
  2015.09.11  23.43
Фон

Когда я приезжаю в Москву, разные люди всегда спрашивают, как же мы там живём в этой Риге. Это звучит немного как про жизнь на Марсе и одновременно содержит некоторую надежду — ничего же? можно там жить? если вдруг совсем?.. И когда я говорю, что в общем, да, норм, хорошо живём, кто-нибудь обязательно говорит:

— Но там же ничего не происходит.

Я как-то по началу терялась. Вообще я отлично понимаю это ощущение, происходит-не происходит, но сформулировать его оказалось достаточно сложно. Я говорила что-то невнятное, что ну как, ничего не происходит, смотря с чем сравнивать. новых безумных законов каждый день не принимают, это точно. и не в любой момент времени есть двадцать разнообразных мероприятий, на каждое из которых можно было бы пойти. но вообще как-то хватает чем заняться. и даже без учёта кино, театров, музеев и выставок всё время что-то есть, то марафон, то фестиваль, то какой-нибудь концерт. и это помимо моря, которое постоянно происходит в получасе езды от дома. Или я говорила: ну как не происходит, вот у нас в по центру Риги кабаны гуляли, их ловили. или ещё, собака покусала женщину, а их знакомые, собаки и женщины, пишут в фейсбуке, что женщина сама виновата, а собака хорошая. Или я говорила: вообще-то Латвия эти полгода была председателем совета ЕС, так-то были новости, если ими интересоваться. Но это всё было не про то, конечно.

Вышла недавно из метро «Академическая». Часов где-то в одиннадцать. Там с одной стороны частично на тротуаре, частично на проезжей части стоят семь-восемь крепких трезвых мужиков в шортах, сосредоточенно что-то обсуждают с недобрым видом. Менты покупают шаурму. На другой стороне стоят парень и девушка, он говорит по телефону, у обоих очень спокойные лица, только у парня оно сплошь залито кровью. Рядом кто-то блюёт, сутулый мужик клянчит деньги. Румяная толстая дама в ярком платье несёт своим друзьям окурки, на неё восхищённо смотрит подпоясанный верёвкой бомж. Из круглосуточного магазина, основная ценность которого — в круглосуточном алкоголе, выходят толпы весёлых людей с заветными бутылками. И тогда я поняла — вот оно, происходит. В Риге, действительно, сложно представить себе подобную концентрацию происходящего.

Значение слова «происходит» в данном случае ближе к термину «событие» из теории вероятностей, чем к описанному в словаре. Термин касается буквально всего, птица пролетела — событие, люди разговаривают — событие. Понятно, что чем больше объектов, тем больше событий, но и ещё, очевидно, влияет множество факторов. Из этих событий складывается фон, на котором происходят суперсобытия, ну и вообще идёт жизнь. И вот, когда говорят «ничего не происходит», имеют в виду, скорее, слабую интенсивность фона.

Допустим, от дома до магазина «Магнолия» в Москве надо идти метров двести. На этом пути случаются следующие значимые события — без учёта просто проходящих мимо кошек, голубей, прохожих и машин, потому что их слишком много. Внизу сидит консьержка, здоровается. На лавочке сидят соседи, здороваются, в некоторых особо тяжелых случаях задают вопросы. На турниках на детской площадке подтягивается мужчина в тренировочных штанах. Безумная женщина кормит кошек и осыпает проклятиями прохожих. Рядом с лестницей бегает собака из соседнего дома в наморднике, похожем на воланчик. К магазину плитки подъехала и разгружается машина. На повороте опять перекладывают асфальт, надо обходить по проезжей части. Магазин.

От дома до аналогичного магазина «Максима» в Риге надо идти метров пятьсот. Тут значимыми оказываются несколько другие события. Сначала дует ветер. Из аптеки выходит человек. На крыльце бани курит женщина. Под деревом куча кошек. В помойке копаются алкоголики, другие алкоголики сидят рядом. Женщины остановились на дороге и разговаривают. Магазин.

Для прохожего все эти события не играют никакой роли. Но, судя по всему, ощущение движущейся жизни больше зависит от них, чем от выставок и концертов или даже работы.

 
 


 
  2015.09.05  19.44
Агенскалнский рынок

Как-то в самом начале лета ходили с Лёшей на агенскалнский рынок. Ну то есть как ходили на рынок. Мы ходили к врачу — мастеру печатей в разных местах медицинской карты для школы. У Лёши там уже было некоторое количество печатей, но в неправильных местах, и нужна была ещё одна, в правильном. А врач у нас — тоже в Агенскалнсе, совсем рядом с рынком. Мы, жители Задвинья, бывает, целые дни проводим на своём берегу.

Хотя тут есть нюансы. До агенскалнского рынка нам пешком минут двадцать пять, наверно. Примерно как до Старой Риги. Можно дождаться пятого троллейбуса, но он редко ходит. Можно пройти минут пятнадцать до остановки других троллейбусов, которые в сумме ходят часто, там подождать и дальше за три минуты доехать — те же двадцать пять минут и выходят. Когда подходишь к остановке, думаешь — ну на фиг, можно и до конца уже пешком, но тут Лёша как раз говорит, что нееееет, давай подождём.

Мы пришли к врачу утром, самого врача ещё не было, зато была медсестра, серый кардинал печатей. Она, кстати, считала, что у нас всё в порядке с печатями, и чуть было не убедила в этом меня. Я говорю Лёше:
— Ну ладно, а теперь давай зайдём на рынок.
Но медсестра засомневалась. Посомневалась вслух ещё минут пять и поставила всё-таки ещё одну печать, на правильное место, повезло, старое-то место было реально неправильным, просто я не знала. А она говорит:
— А теперь идите за клубникой.
Я собиралась купить помидоров, но раз медсестра сказала.

Агенскалнский рынок — это такое сердце Агенскалнса. Скажи какому-нибудь рижанину: «Агенскалнс», и он подумает: «рынок». Я была там до этого зимой, он очень гармонировал с моим настроением. Мрачное грязно-красное здание, вдоль стен — свиные головы, вокруг — площадь с покосившимися фасадами. Внутрь самого рынка я тогда не пошла. Все наши рыночные потребности, в принципе, исчерпываются тем рынком, который у нас рядом по субботам, поэтому мы не особенно стремимся на агенскалнский. Но тут кончилась весна, настало лето, на открытой части рынка продают цветочную рассаду, на прилавках вокруг — букеты, маргаритки стоят евро, а васильки и ромашки — два. Деревянные фасады вокруг выпрямились, и вся площадь приобрела какой-то слегка курортный вид. Всё в целом отличается от зимнего рынка примерно как свиные головы отличаются от цветочков. Маргариток.

Чуть поодаль, в начале улицы Марупес, есть фотоателье. Вход в него через маленькую парикмахерскую — там три кресла и администратор, общий с фотоателье. Ждёшь там же и думаешь — вот сейчас кто-нибудь включит воду, влажность станет стопроцентной, и горячая парикмахерская волна вынесет нас на улицу и опустит на тротуар. В самом фотоателье зато совершенно настоящее ателье, с отражателями и световыми экранами, козеткой, на которой можно принимать разные позы, бумажными цветами, корзинами игрушек, мотоциклом, игрушечными автомобилями и всем остальным. Фотографша сняла Лёшу для школьной анкеты и разрешила нам подождать прямо у неё, на козетке, не идти в парикмахерскую.

Напротив фотоателье — кафе-кондитерская, таких навалом в Риге. Прилавок с булочками и пирожными, довольно-таки дрянной кофе, несколько столиков. Но Лёше — он ел яблочный пирог — там понравилось. И мне тоже понравилось, потому что там находится что-то похожее на дыру в пространственно-временном континууме. Там была женщина в вязанной льняной кофте, такие было модно, когда я училась классе в восьмом, у моей мамы и бабушки были похожие, и продавщица за стойкой в ярко-голубой майке под фартуком, такого неприятно яркого цвета, какого уже не бывает, и пара вроде бы туристов в больших чуть затемнённых очках, в восьмидесятые такие носили, и пожилая женщина в ситцевом платье в цветочек, и пожилой мужчина с маленькой девочкой, которые долго выбирали кекс. А стены там покрашены — одна в терракотовый, другая в блёкло-бирюзовый, как будто дело происходит где-то в Италии. Над каждым столом висит отдельная лампа, свисает низко, но не слишком, и получается световой конус. От всего этого мне вдруг показалось, что мы не тридцать лет назад, а вполне сейчас, просто развитие мира шло эти тридцать лет несколько по-другому. И теперь все дела обстоят гораздо лучше, чем они обстоят на самом деле. Что-то такое.

А на рынке было совершенно концентрированное лето — и даже было жарко в тот день. Мы купили клубники, конечно, она тогда только появилась, мелких огурцов, зелёного лука, помидоров и букет из ромашек и васильков. А фотографии Лёша забыл в кафе, так что мне пришлось потом за ними возвращаться.

 
 


 
  2015.09.01  23.02
Первое сентября

Лёшину школу, хоть она и в Риге, тоже объединили — с другой школой в Риге. Одна тридцать четвёртая, другая шестьдесят восьмая, их сложили и парадоксальным образом получили снова тридцать четвёртую. Первоклассники учатся в здании шестьдесят восьмой, на одну троллейбусную остановку дальше. Типичная история — началка, как выражаются мои школьно-ориентированные знакомые, после объединения вечно оказывается в каком-нибудь неожиданном месте.

Вообще это всё забавная история, смешная. Я в течение двух лет выбирала Лёше школу и страшно нервничала. Это какое-то очень нервное занятие. Всё везде ужасно. Больше всех переживают те люди, которые сами учились в хороших школах. Пытаются сохранить границы своего мира. Мне могло бы быть проще, я не училась в хорошей школе. Но потом меня испортило высшее образование и работа в Яндексе. Кроме того, приятного и правда мало, и на очень многих школьных стенах внезапно проступает какой-нибудь портрет путина.

Все проблемы непринуждённо решились практически сами собой. Хотя не сказать, что я рекомендую наш метод решения проблем с выбором школы, он немного как гильотина от головной боли. Лёша пошёл в ту школу недалеко от дома, которая считается хорошей. На доске информации там висит среди прочего какой-то мужик с латвийским флагом, понятия не имею, кто это. Что же до образования самого по себе — как-то я уже расслабилась. В конце концов, читать он научился, иногда даже читает.

Ну и вот, первое сентября. В расписании было написано, что линеек будет две. Сначала, в 8-50, общая, а потом, в 9-30, отдельная для первоклашек. Когда мы пришли, первая линейка была в разгаре. Дождь ещё не пошёл, так что все стояли на стадионе, и тётушки с микрофонами толкали речь за речью. Про тех, кто уже прославил нашу школу, завоев почётную грамоту, и тех, кому только предстоит это сделать, кто сейчас ощутит все лучи любви, добра и знаний. Про лучи, кстати, вообще очень распространённая сегодня была метафора, все говорили про эти лучи, я даже перестала мысленно добавлять к ним слово «поноса».

А потом пошёл дождь. Очень распространённая ситуация, широко отражена в американском кино. Вот торжественные женщины с речами, дети и родители стоят вокруг. Вот капают первые капли, и никто не двигается, торжественные женщины продолжают, не моргнув глазом. Потом толпа вздрагивает, отходит под деревья, раскрывает зонтики, торжественные женщины объявляют следующий номер — семиклассницы в жёлтых юбках танцуют и поют. Им так весело, что хочется петь и танцевать. Но дождь уже превратился в ливень, и все побежали в здание, протискиваются в две двери. В суматохе торжественные женщины просто растворяются, исчезают со своих мест, не утратив торжественности. В конце, когда все уже толкаются в вестибюле, какая-то мокрая учительница бежит через двор с символом школы — фиолетовой пирамидой знаний.

Из вестибюля все нормальные школьники быстро рассосались по своим классам, осталось только 166 первоклассников, у каждого родители и другие родственники. Объединение школ имеет, гмм, некоторые минусы. Через минут двадцать нам всем удалось втиснуться в физкультурный зал на первоклассную линейку. Там мы провели ещё час, слушая про разнообразные лучи, которые на трёх языках десять человек отправляли каждому из шести первых классов.

Но больше всего меня поразило, что процентов девяносто девочек были с бантами. Почему-то в 2015 году я не ожидала увидеть столько белых бантов. Я думала, они все остались там же, где фартуки, но нет. Кроме бантов присутствовало знамя школы. Его несли двенадцатиклассники — мальчик и две девочки. Мальчик в белой рубашке, девочки в платьях. Длина платьев — выше всяких похвал, серьёзно, только в таком платье и имеет хотя бы минимальный смысл идти за чуваком, который несёт знамя школы, на линейке для 166 первоклассников, а тебе семнадцать лет. Одна из них, кстати, была тоже с бантиками.

Первого сентября никто демонстративно не учится, даже не пытается. Поэтому я проторчала в школе и вокруг неё около часа, пока у Лёши было «театральное представление». Купила зонтик.

 
 


 
  2015.08.18  21.54
Расчёска

Я потеряла расчёску. Мы третий день пьём за ваше здоровье, четвёртую неделю живём у моря, в общем, давно уже можно обойтись без расчёски. На море волны, не причёсываюсь сама, не причёсываю детей. Сама в целом норм, Соня тоже, Лёша и обычно причёсывается в крайнем случае, если совсем уж насели, по-валлийски. Только Тася кудлатая. И она же в соплях. Растрёпанная чумазая Тася в соплях, уволюсь с работы, возьму Тасю за руку, пойду просить милостыню.

Но завтра уже всё, вернёмся в Ригу, там есть расчёски. Кухни нет, а расчёски есть, и стиральная машина сливает воду на пол — это очень удобно, если надо, например, помыть пол. Отличная мыльная вода и сразу на полу, и как раз на кухне. Посреди кухни — холодильник на ножках, стол и стулья, больше ничего. Много расчёсок и мало песка, выйдешь из дома — улица и аптека. Вернёмся в Ригу, будем жить как прежде, работать свою работу, милостыня отменяется.

Столько всего вокруг, а всё не могу перестать перекрашивать очередные розы, бессмысленная бессмысленность, ад внутри. И море внутри, всё внутри, сколько можно.



Mood: i lost my wallet
 
 


 
  2015.08.15  20.23
Граница холодной воды

Вот, допустим, Рижский залив. Метрах в пяти от берега отмель, на ней стоит тридцать восемь песочных замков. Дальше глубже, воды по щиколотку, по колено, по пояс, и бах — опять отмель, воды до середины икры. Дальше глубже, глубже, можно даже на волнах покачаться, если они есть, и тут третья отмель, уже совсем рядом с буйком. Не знаю, что он отмечает, этот буёк. Дети к нему пешком ходят, кто совсем маленький — того на руках доносят, и все потом хвастаются — а я до буйка плавал. Пока дойдешь до того места, где ноги перестают доставать до дна, — устанешь.

Вода в море, как выражаются наши соседи по даче, — шикарная. Каждый раз, когда мы их встречаем, они говорят, какая шикарная сегодня вода. Даже если не успели ещё выкупаться, всё равно говорят, с чужих слов. Не знаю, в чём выражается её шикарность, явно не в температуре. В смысле нормальная температура, ништяк, можно купаться, все купаются, некоторых по полчаса не вытащишь, у них потом губы синие. Но заходя в воду почти все испытывают некоторые трудности. Она ммм несколько холоднее, чем нужно, чтобы просто туда плюхнуться, и никаких трудностей не испытывать.

И тут становится видно, что у каждого на теле есть граница. Она отмечает место, после погружения которого в несколько более холодную, чем хотелось бы, воду, человек перестаёт жаться и морщиться, а уже ныряет. У многих граница располагается где-то в районе трусов. Когда трусы намокают, пора прыгать. У многих — около пояса. После пояса уже совсем нечего терять. Редко кто заходит почти по грудь. Но вот недавно я видела женщину совсем другого устройства. У неё главное было — руки и голова. Она заходила в воду, отчаянно махая руками, держала их повыше и выворачивала локтями вверх. Она давно намочила голубой купальник со множеством золотых колец, замков и каких-то верёвочек и зашла в воду уже до подмышек. Но всё равно ступала на мысках, морщилась и махала руками над водой. А её спутник — пузатый чувак с широкой грудью — нырнул гораздо раньше, когда вода дошла ему до бёдер, и уже вынырнул впереди, отфыркиваясь, обернулся и закричал ей:
— Ну иди ко мне, моя ляля!

 
 


 
  2015.08.05  00.19
Школьная форма

Лёше нужна была школьная форма. Кроме того, дома случился ремонт, а мы почему-то ничего не убрали. Так что мы с Лёшей поехали с дачи — из Юрмалы — в Ригу.

Сначала домой. Мы вообще-то хотели не ремонт, а просто немного меньше платить зимой за отопление — не поняли, что это начало кумулятивной сказки. Побежал он к реке и просил: река, дай мне воды, — а она ему сказала: дай мне масла. Чтобы меньше платить за отопление, нужно поставить свой котёл, чтобы котёл работал, нужно подключить его к батареям, чтобы подключить его к батареям, нужно проложить новые трубы, чтобы проложить новые трубы, нужно пробить стены, чтобы пробить стены, нужно всё от них отодвинуть. Беспорядка в двух детских комнатах — Лёшиной и девочек — мистическим образом оказалось существенно больше, чем я ожидала. Поэтому вместо того, чтобы быстренько всё отодвинуть, я три часа разбирала разнообразный детский хлам. И пришла в соответствующее состояние, и в этом драматическом состоянии поехала за формой. На такси.

Форму нашей школы надо покупать в единственном специальном магазине. Он находится на Маскачке. Это Латгальское предместье, район вокруг Московской улицы. Я его плохо знаю. С одной стороны, он считается что ли опасным, с другой – там всё находится. Чего ни хватишься, всё там, хоть центр современного искусства, хоть проектное бюро. Ходят туда три трамвая от центрального рынка, 3, 7 и 9, и какие-то они все редкие. Третий вообще раз в час ходит, можно считать, что нет такого трамвая. Туда я обычно заказываю такси, а обратно жду трамвай, и знаю в этом районе только несколько небольших кусочков. И трамвайные рельсы.

На бумажке у меня был адрес: Зилупес, 7. Я не думала о том, что там находится и как вообще покупают школьную форму. Наверно, в глубине души я считала, что её выдают в запечатанном пакете, и что она бывает произвольного размера, скорее всего — слишком маленькая или слишком большая. По крайней мере, когда я последний раз имела дело со школьной формой, всё обстояло именно так, только потом ещё воротнички пришивать. Тут форма у каждой школы своя, сводится в основном к повседневной майке или рубашке какого-нибудь унылого цвета с чуть менее унылым джемпером. Для праздников существуют белые рубашки и официальные штаны. Короче, не самый жуткий вариант, но всё равно.

Когда мы подъехали к Зилупес, 7 и обнаружили глухой фабричный забор, я ещё раз посмотрела в свою бумажку и прочитала следующую строчку: "бывшая фирма Латвия, вход с ул. Дзервью — главная проходная". Нас высадили прямо рядом с ней, но мы сунулись сначала не туда, а в арку, вглубь фабрики. Потом вернулись, нашли проходную и указатель со школьной формой, на второй этаж.

С лестницы было слышно хохот и топот, и я на минуту испугалась, что там целый класс. Но тут мы уже зашли в небольшую комнату с вешалками и полками, полностью забитыми, натурально, школьной формой трёх или четырёх школ, и выяснили, что весь этот шум производят две девочки. Одна мерила серый сарафан, а другая — форму Лёшиной школы, и обе бегали от зеркала к зеркалу. За столом стояла улыбающаяся тётушка в очках. Она спросила, какая школа и первым делом выдала полосатый галстук на резиночке. Самое главное, говорит. Потом достала блёкло-жёлтую майку-поло, белую рубашку и джемпер — всё это с логотипом школы — и сказала — меряйте.

Это прозвучало очень неожиданно. Не думала, что форму можно мерять. Но действительно можно. По крайней мере, Лёша ответственно этим занялся и перемерил сразу четыре рубашки. Рубашки и жилет подошли на пять-шесть лет, а джемпер на семь-восемь. Потом тётушка спросила:
— Ты какие хочешь брюки, чёрные или серые?
Лёша решительно выбрал чёрные, и тётушка очень обрадовалась, что он так хорошо знает, чего хочет. Она дала ему брюки на шесть лет, и Лёша в них утонул, тогда она принесла на пять — совсем дурацкие, и они оказались коротки. Она сказала:
— Вот, глядите, другой фасон. Они подлиннее, а пояс регулируется, — и поглядела на Лёшу с такой нежностью, как будто успех магазина зависит от того, как много штанов перемеряет каждый мальчик.
Он занялся штанами, и тут подошла одна из двух девочек, та, что поменьше. Она сказала:
— Привет! Как тебя зовут?
За ней толпились её мама, тётя и вторая девочка — двоюродная сестра.
Лёша испугался, я его подтолкнула, он принял официальную позу и сказал:
— Привет. Меня зовут Алексей. А как тебя зовут?
Она торжествующе сказала:
— Габриэла!
Звучало так, будто это очень классно — быть Габриэлой.
— А сколько тебе лет?
Лёша сказал:
— Семь. А тебе сколько лет?
— Ше… то есть семь. А ты в какую школу идёшь?
Лёша сказал:
— В тридцать четвёртую. А ты?
— Я тоже!
Тут они оба заволновались, и Лёша спросил:
— А в какой класс?
Она сказала:
— Так в первый же. А ты?
Лёша закричал:
— И я!
Её мама сказала:
— Может, вы даже одноклассники будете.
А Габриэла сказала:
— Давай играть в прятки!
Я сказала:
— Сейчас, он только штаны наденет.
А Габриэла сказала:
— А ты надевай штаны и считай.
И Лёша закрыл глаза и стал надевать штаны и считать вслух. На двадцати одном он их донадевал и сразу рванул искать Габриэлу. Там особо негде прятаться, так что он её сразу нашёл за вешалкой. Она стала считать, а Лёша снял штаны и в трусах побежал прятаться.

Через несколько минут мама и тётя Габриэлы расплатились, и они все ушли. Лёша домерил повседневную майку — ему подошла на пять-шесть лет — и принялся за физкультурные штаны. Всё это время он что-нибудь говорил. Когда сказать было совсем нечего, он просто издавал различные звуки.
— Бедная школа, бедная школа, — качала головой тётушка в очках, протягивая Лёше физкультурные шорты. — Но как же ты похож на моего сына!

Купили полную сумку школьной формы. Продавщица сделала нам скидку, подарила Лёше значок его школы, а мне — две розовые шапки для девочек. Про девочек мы к тому моменту уже, конечно, поговорили. В целом всё это мероприятие больше всего напоминало первую книжку про Гарри Поттера — там, где они покупают ему мантию, палочку и всё остальное. До такой степени, что я была бы не против и ещё что-нибудь купить.

Ну а потом мы нашли рельсы и поехали на трамвае — в этот раз был седьмой — в центр.

 
 


 
  2015.07.29  00.08
Дача

Сняли дачу. Это нехитрое действие почему-то произвело на меня колоссальное впечатление. Мы много где жили и много чего снимали, но вот именно дачу — впервые. На моей шкале ужасной взрослой жизни снимание дачи оказалось где-то между ремонтом и наличием машины. То есть, крайне взрослое действие. Хотя тут особо нечем гордиться. Настоящая дача — это нечто под Москвой и на всё лето. У нас — около моря и всего на три недели. На ss.lv (это сайт объявлений, такое avito meets cian) было единственное подходящее предложение — не очень дорого, не в сарайчике и от калитки видно море. Но технически всё равно дача.

В воскресенье мы переехали, в понедельник учила Лёшу ездить на велосипеде, а всё остальное время поделилось между морем и батутами. Тут почему-то много батутов. А сегодня вторник, и я заболела. У меня остался рефлекс болеть по вторникам. Некоторое время это был такой единственный день, когда теоретически можно было как-то отвлечься от происходящего. Я работала по вторникам из дома, а няня всё равно приходила. И вот в понедельник вечером у меня, например, поднималась температура, во вторник я болела, а в среду всё уже норм, и можно идти на работу. Потом жизнь изменилась, а рефлекс остался. Сегодня пол дня лежала поперёк кровати и смотрела на дерево. Прямо за порогом растёт дерево, и видно толстый ствол. Завтра вторник закончится, и всё уже должно быть в порядке.

Последнее время чувствую себя немного как с мечом короля Мёнина в груди. Не слишком живой.

 
 


 
  2015.07.27  16.17
Корабль и разбойник

У нас очень разговорчивые дети. Ни на секунду не замолкают. Им нравится сам процесс — сотрясение воздуха, улавливание звуковых волн. Поэтому типичный ужин в нашем доме звучит так:

— Маам! Маам! Мааам!
— Что?
— Как тебя зовут? — это Тася спрашивает.
— Аделаида Марковна.
— Абалалала Карковна? А папу как зовут?
— Василий Петрович.
— А меня как зовут?
— А тебя — Лукерья.
— Меня Лукерья!
— А меня Оливия! — это Соня говорит.
— А меня Артур! Нет, меня Дениска!
— А я корабль!
— А я разбойник!
Корабль Тася, а разбойник Соня, это более или менее постоянные амплуа. Я тоже хочу быть кораблём и разбойником.
— А я машина! Нет, я самолёт! — это Лёша.
— А я помидор!
— А я морковка!
— А я вода!
— А я солнце!
— А я целый дождь! — Тася всегда уточняет, что она именно целый дождь, а не какие-нибудь отдельные капельки.
— А я море!
— А я цунами!
— А я ветер!
— А я торнадо!
— А я паук!
— А я самурай! — Лёша недавно залез в читалку у меня в телефоне и пытался читать «Кодекс самурая».
— А я злой кабык! — Соня ещё бывает злым крокодилом, но в последнее время предпочитает неведомого кабыка.
— А я паук! — меня ещё удивляет, как легко они соглашаются быть всякими неприятными существами, даже не то, что соглашаются, а сами себя называют. Все совершенно запросто могут быть даже какашкой.
— А я бабочка!
— А я бабушка!
— А я дедушка!
— А я мама!
— А я папа!
— А я Светка!
— А я бабушка Вера!
— Так, ну-ка тихо и ешьте! — в этой атмосфере я приобрела кретинскую привычку начинать половину фраз с «так».
— А я рис, — шепотом говорит Тася.

 
 


 
  2015.07.21  21.32
Циемакукулис

Лёшин детский сад — надо уже говорить «бывший детский сад» — находится на улице Бишу, это значит Пчелиная. Рядом там, конечно, улицы Медовая, Цветочная, Фруктовая и Лиственная, Чижиная и Зябликовая, а ещё есть улицы Ольги и Амалии, и вот мне кажется, без Ольги и Амалии было бы не совсем то, а так — совсем. Если бы не Лёшин бывший детский сад, я бы вряд ли когда-нибудь оказалась в этом квартале, даже прожив в Риге куда больше, чем сейчас. Я почему-то много раз об этом думала. Зимой, когда улица Бишу состояла из перемороженных сугробов — там не очень убирают снег и не очень горят фонари. Потом весной, когда цвёл клён — такими маленькими зелёно-жёлтыми цветочками, а я уже давно забыла, что клён цветёт такими цветочками, да и вообще забыла, что бывает клён, но эти цветочки что-то всё-таки напоминали, и я посмотрела в интернете, а потом вспомнила про клён. И потом весной, когда выяснилось, что каждый куст в Агенскалнсе — это сирень, а кроме сирени повсюду каштаны и то ли вишни, то ли яблони. Я ходила за Лёшей и постоянно думала, что в такое место просто так не зайдёшь.

Это квартал между улицей Нометню — она ведёт к Агенскалнскому рынку — и парком. Однажды я приехала в Ригу первый раз, но уже знала, что через некоторое время с большой вероятностью буду тут жить. Мне было не очень. И я внимательно смотрела по сторонам, цеплялась за разные детали. Я запомнила название парка — Узварас паркс, оно проассоциировалось у меня с компотом, «узварас» похоже на «взвар». Очень классный парк, с маленькой речкой и дорожками, полный велосипедов, колясок и занятий йогой — ну как полный, они там встречаются. Параллельно с этим я слышала про парк Победы в Риге — что он есть и что там монумент. 9 мая в парке Победы был концерт на сколько-то десятков тысяч людей, у нас из дома было слышно, так что мы его заметили. И выяснилось, конечно, что это тот самый парк — не про компот, а про победу.

А в другом углу этого квартала, на улице Нометню — маленькое кафе. Оно называется Ciemakukulis. В словаре написано, что это значит «гостинец». У меня есть подозрение, что это не вообще гостинец, а такой конкретный кренделёк. Но не знаю точно. Там продаётся немного еды — каждый день какой-нибудь суп и несколько салатов, можно заказывать торты, на завтрак бывают бутерброды и круассаны, а кроме того, там отличные пирожки. Есть ещё как минимум два Циемакукулиса, один в трёх трамвайных остановках от этого, другой далеко, в Болдерае. В Болдерае мы там не были, а тот, что поблизости, не очень похож, существенно новее и красивее. Но этот мне всё равно нравится больше. Типичное маленькое кафе внутри жилого района, какие все любят. Я думаю, такие кафе — а также лотки с овощами, булочные и подобные штуки, в которые можно заходить каждый день и что-нибудь покупать, постоянно здороваться с продавцами, спрашивать и рассказывать, как дела — позволяют почувствовать наличие своей жизни. Поэтому их и любят. Заметная часть современной культуры построена на боевом солипсизме. Пока слишком многие помнят тебя, сложно по-настоящему исчезнуть, когда никто не обращает внимание, можно засомневаться в собственном существовании. Таких идей много, и с ними бывает тяжело. Но тут эти кафе — как костыль.

Я довольно часто туда заходила, пока был детский сад. С разным количеством детей, иногда с А., иногда одна. Там работает несколько девушек. Они говорят по-русски, но довольно плохо, поэтому тема пирожков с точки зрения владения латышским для меня лучшая. И они такие все вроде приветливые, но на специальный северный манер, стойкая нордическая приветливость. Никогда не узнаешь — вспомнила она тебя вообще или нет. Потом детский сад закончился, я перестала туда заходить, больше месяца прошло. А сегодня у нас ремонт, плита посыпана штукатуркой, и детям на обед достались пирожки. И вот пока я их покупала — десять таких и четыре сяких — девушка улыбалась мне прямо по-настоящему. Даже не знаю, что мне ещё — —

 
 


 
  2015.07.09  10.43
Автобусы и троллейбусы

Вот уже полгода мы живём в городе без метро, и я немного приблизилась к постижению остального общественного транспорта (а также выучила наизусть телефон такси).

Основной успех заключается в том, что я перестала садиться в транспортные средства просто так, потому что надоело ждать, а они приехали. В Москве этот ход всегда приводит к метро, а в Риге нет, в Риге он приводит на такую же остановку, только более отдалённую и иногда через полчаса. Так что я больше так не делаю, и даже всегда смотрю расписание — куда и когда они все едут, эти автобусы и троллейбусы. Несколько номеров я даже запомнила. За полгода, в общем, можно заметить, какой транспорт часто крутится у твоего дома. Мне подходят трамваи 4 и 5, автобусы 22 и 53, троллейбусы 25 и 12. Вполне вероятно, что-то ещё.

Но оказалось, что я путаю автобусы и троллейбусы. То есть как, вообще я отличаю абстрактный троллейбус от абстрактного автобуса: у троллейбуса на крыше есть рога. Лёша много раз обращал моё внимание на этот факт, но вообще я и сама знала. У троллейбуса есть рога, невозможно перепутать его с автобусом. Проблема в том, что кроме рогов и их отсутствия у троллейбусов и автобусов есть номера. И системы нумерации очень сильно пересекаются друг с другом. Это означает, что есть третий автобус и третий троллейбус, двадцать второй автобус и двадцать второй троллейбус, пятый троллейбус и пятый автобус (а также пятый трамвай). Понятия не имею, зачем так сделали. Их не так много, жалкие десятки и сотни маршрутов. Почему не закрепить за троллейбусами какую-нибудь сотню? Или пусть все их номера начинаются с нуля. Мало ли хороших вариантов.

В одной из фантастических книжек, которые я читала в детстве, описывалось будущее. Земля давно взорвалась от перенаселения, людей без высшего образования высадили на пригодные для жизни экзопланеты (их оказался вагон), остальные живут в огромных космических кораблях, сделанных вроде из астероидов. Там внутри дома, районы, даже парк. И чтобы они не заскучали и не обленились, планировка везде крайне запутанная, по сути — лабиринт, навигации нет. Считается, что это помогает держать себя в тонусе.

В Москве никогда не сталкивалась с этой проблемой. Хотя лабиринт и отсутствие навигации это куда больше про Москву, и маршруты тоже, бывает, пересекаются. Но шестьдесят седьмой автобус отличается от шестьдесят седьмого троллейбуса примерно как улица Лебедева от Велозаводского рынка. При всём желании не ошибёшься. Понятно, что в этом и кроется ответ: все жители города просто не в состоянии постичь, как можно перепутать номера маршрутов общественного транспорта, они текут по венам. Ну а на приезжих всем плевать.

Поэтому я как-то раз чуть не уехала в Болдераю вместо Центрального рынка. Ну не знаю, это как Крылатское вместо площади трёх вокзалов.

Хотя сваливать всё на номера нечестно. Сами числа я тоже могу перепутать. Скажем, 12 и 14. Двенадцатый троллейбус останавливается недалеко от дома и дальше идёт в Агенскалнские сосны, отличный троллейбус. Но я села в четырнадцатый, 14 — это даже больше похоже на сосны, чем 12. Хотя там и нет уже давно никаких сосен. Но четырнадцатый троллейбус кардинально отличается от двенадцатого, он разворачивается и идёт обратно по Бривибас, через Тейку, мимо больницы, через Бикерниекский лес и где-то там за ним у него конечная — Межциемс. Под дождём, конечно. Довольно долго ехать, около получаса, но я проявила упорство. На конечной вышла из одного четырнадцатого троллейбуса и зашла в другой четырнадцатый троллейбус, поехала обратно. Мне даже показалось, что это автобусы.



Mood: я к тебе прорвусь
 
 


 
  2015.06.24  22.28
Лиго

Ирина говорит резко (как и всё остальное):
— Да это только латыши празднуют этот праздник, я к нему отношения не имею. Вообще он языческий.
Янис говорит мягко (как и всё остальное):
— Мне кажется, в основном его празднуют русские, которые переехали в Латвию.
Лиене говорит дружелюбно (как и всё остальное):
— Да, наш исконный праздник, все его празднуют, все любят.

Это про лиго, летнее солнцестояние, самая короткая ночь года. По моим ощущениям, Лиене ближе всего к реальному положению дел. Лиго похож на смесь нового года с майскими праздниками, всеобщий праздник в хорошую погоду, оливье на лужайке. Все, кто могут, уезжают из города на природу и празднуют небольшими компаниями от десяти человек. Плетут венки — женские с цветочками, мужские из одних дубовых листьев, жарят шашлыки, жгут костры. Ночью ищут цветок папоротника, это очевидный эвфемизм, больше всего детей рождается в марте. Ещё говорят, что на лиго в Латвии всегда дождь. Думаю, в этой фразе два слова лишние, «на» и «лиго». Впрочем, на лиго тоже дождь.

У нас неподалеку такая Кукушкина гора, Дзегужкалнс, самое высокое место в Риге — небольшая горка, а вокруг неё парк. Рига не отличается особыми перепадами высот. В этом парке тоже веселились — все под зонтиками и в капюшонах, балтийский праздник. Причем тем, кто в капюшонах, пришлось сделать выбор: венок или капюшон. Венки очень красивые. Там сидят девушки в палатке, полной цветов, листьев и трав, плетут венки, продают по пять евро. От того, что я привыкла считать венком, они отличаются примерно как настоящая корона от пластмассовой с кнопочкой, и если нажать на кнопочку, всё мигает.

В стороне — костры с котлами и шашлыками, рядом сложены дрова для большого костра, целые брёвна уложены пирамидой выше человеческого роста. В стороне сцена, там женщины в полосатых юбках поют «ли-го ли-го». Сначала это не производит сильного впечатления, но через полчаса непрерывных песнопений начинает, а через полтора — так и вообще. Люди стоят вокруг под зонтиками, слушают, шевелятся мало. Мы ушли в начале одиннадцатого, ещё даже не стемнело настолько, чтобы имело смысл думать о костре, но кажется, все должны впасть в транс и начать как-то что ли двигаться.

 
 


[ << Previous 30 ]

[ Тыкывак ]