hand

Мы, когда уезжали,

взяли с собой сколько-то книжек, а как же.

Вообще эти регулярные в последнее время моменты истины расставили уже многовато точек над всеми возможными буквами. Скажем, я всегда позиционировала себя как космополита, которому всё равно, где жить, а один мой знакомый — А. или Б. — наоборот. При знакомстве он сообщал о себе две вещи: что он из Кирова, и что его деды землю пахали (потом, кстати, выяснилось, что это неправда). В общем, был привязан к берёзкам. И что же оказалось — он радостно устремился в светлую даль, буквально не оборачиваясь, а я почти год страдала, как же я тут в другой стране.

И книжки из той же серии, оказалось, что мы не можем уехать, не прихватив с собой пару ящиков. Смягчающие обстоятельства, впрочем, тоже были — места до хрена, целая газель, вещей мало и почти все детские. Надо было её чем-то заполнить. И вот, среди прочих книжек я взяла «Пятьдесят первую зиму Нафанаила Вилкина». Не то что бы я собиралась её перечитывать светлыми балтийскими вечерами, а просто что-то захотелось. Она очень классная вся целиком, как объект, мне хотелось, чтобы она была рядом.

Ну взяла и взяла.

А тут что-то убирались, туда, сюда, смотрю — лежит на обеденном столе. Следующим кадром вечер, и Лёша сидит за столом и внимательно её читает. С одной стороны, я очень философски отношусь к Лёшиному словарному запасу, и мы с ним уже несколько раз обсуждали эту тему. С другой стороны, все остальные совершенно по-другому к этому относятся — и я с ужасом жду новостей из школы. Я как раз пыталась объяснить Лёше про контекст, аудиторию, разные стили и маркированную лексику. Ну вот как раз, видимо, проверим, насколько он всё понял.

То, что все ругательства в своей жизни Лёша прочитал в книжках, тоже прикольно.
hand

Жемчуг мелок

С каждым разом мне всё сложнее писать, как один человек, условный А. или Б., уехал в Баден-Баден. Потому что я сама уезжаю каждый месяц. Не в Баден-Баден, а в Москву — но так и у него крайне сомнительный в этот раз Баден-Баден, по работе.

Когда кто-то из нас уезжает, соотношение взрослых и детей драматически меняется. Было два к трём, а становится один к трём — совсем другое дело. Когда детей ещё не было, ни одного буквально ребёночка, я думала, вот классно, если были бы близнецы. Раз — и всё, отстрелялся. Потом родился Лёша — а это был первый младенец, которого я вообще держала в руках — и я очень хорошо поняла, что нафиг такие отстреливания. Я стала думать, наоборот, надо же, какая подстава. Можно получить на 100% больше детей, чем ожидал. Или на 50%, это всё равно очень большая разница, если речь идёт о детях. Потом я уже больше никогда об этом думала, только сейчас вспомнила.

Когда Таська и Сонька были совсем маленькие, формула выживания выглядела примерно как n≤k-1, где n — количество детей, а k — количество взрослых. Когда взрослых хотя бы на одного больше, чем детей, можно не сойти с ума. В усложнённом варианте в формулу можно добавить время и коэффициент, показывающий, в течение каких периодов какое соотношение нужно выдерживать. Потом все подросли, и сначала n стало равно k, а сейчас k уже вполне может равняться единице — достаточно долгое время. Если речь о выживании, а не о чём-то ещё, конечно.

К тому же k, равное единице, перестало обозначать парадоксальное сочетание крайнего одиночества с крайней задёрганностью. Когда А. или Б. собирается в очередной Баден-Баден, я всегда по привычке надеюсь, что вот сейчас разверзнется что-нибудь, и один из сотен тех знакомых людей, которые мне ничего не должны, вдруг явится и скажет: Наташа, мне срочно нужно в Ригу. А заодно я могу пить с тобой вечером вино, и если что сгонять в магазин или поговорить с Соней, пока ты ищешь Тасину пижаму. Ничего такого, конечно, никогда не происходит, но в результате как-то нормально — главным образом потому, что Лёша уже довольно большой. И Сонька с Таськой вполне осмысленные, не то что раньше.

Например, сегодня утром. Я спала, а Лёша делал девочкам завтрак и ругался, что они его не слушаются. Все сами оделись и почистили зубы. Потом ко мне пришла Соня, и я посмотрела на неё снизу вверх. Ну, потому что лежала. В носу у Сони была какая-то яркая точка. Даже красиво — тёмная ноздря и свет внутри, что-то неуловимо эльфийское в этом есть. Вообще меня очень тревожит моя собственная реакция. Я не подумала «ну мало ли что за источник света может быть в голове у девочки, потом разберёмся, если что», но отреагировала примерно в таком духе. Мало ли что, в самом деле. Но тут Соня сказала:
— Посмотри на мой нос!
И я тут же поняла, что действительно, свет из носа — это достаточно необычно. Тут пришли Лёша с Тасей и говорят, да, да, она туда бусину засунула. Такую небольшую искусственную жемчужину, беленькую.

Я сразу вскочила. Идеальный будильник не тот, который будит солнечным светом, высчитывает фазу сна или бегает по комнате, а всего лишь ребёнок с бусиной в носу. Я сразу вспомнила все истории, как кто-нибудь что-нибудь куда-нибудь засунул. Подобные истории — и ещё про то, как кто-нибудь примёрз языком на детской площадке — сопровождают человека всю жизнь, даже если он сам ничего такого не делал. Кто-то засовывал себе в нос фасолину — чуть ли не А. или Б. У Лёши в детском саду мальчик засунул какую-то звёздочку с довольно острыми краями. Моя одноклассница отдала предпочтение гайке. Их всех возили к врачам, и я стала искать телефон поликлиники.

Но искусственная жемчужина — лучший выбор. Небольшая, ровная и скользкая. Мы её высморкали минуты за две. Молодец Соня.
hand

Немного о скандалах

В Риге (столица Латвии) случился скандал. Некая дама в бирюзовом пальто ехала в третьем автобусе — он идёт из Болдераи, района около моря, проезжает где-то тут неподалёку, по Ильгюциемсу, где Лёшина школа и где вырос Реймонд Паулс, по нашему деревянному району, едет мимо парка Победы и национальной библиотеки, потом через центр и уезжает куда-то в Латгальское предместье. Некая дама в светло-бирюзовом пальто ехала в третьем автобусе, а тут контролёры.

Контролёры в Риге на каждом шагу. Бывает, просто так заходят на остановке, проверяют у всех билетики, бывает, останавливают автобусы — троллейбусы, трамваи — ещё до остановки, блокируют терминалы, чтобы больше никто не пробил, если уж не пробил, а платил штраф, двадцать евро. Тут как-то не принято ездить бесплатно, и нет ни лихости, ни всеобщего сочувствия к тем, кто без билета. Наоборот. Все обычно платят за проезд, а если вдруг не заплатили, а тут вдруг контролёры, — стараются тихо провалиться под землю.

Но дама в бирюзовом пальто не стала, она стала яростно посылать контролёра на хуй, ругаться и даже плеваться. Обычно контролёры — бодрые молодые люди, а тут была пожилая женщина. Один из пассажиров снял ситуацию на свой телефон и выложил, имел успех. Все люди перепостили, все сми написали, даму немедленно опознали, и вот уже полиция, по сообщению сми и мэра Риги, составляет протокол. Ладно мэр Риги, он в каждой бочке затычка и в целом активный пользователь всего, но высказались вообще все.

А мы с Лёшей пару месяцев назад как-то тоже зашли в автобус, а там скандал. Без контролёров, своими силами. Тоже по-русски. И вот мы зашли, а одна женщина как раз кричит другой:
— Чучундра!
Лёша побледнел, потом покраснел и говорит мне на весь автобус:
— Мама! Ты никакая не чучундра! Скажи этой тёте, что ты не чучундра!
Все ржут, а женщина, которая обзывалась, сначала потеряла дар речи, а потом говорит ему:
— Милый мой! Да ты что! Да я же не твоей маме! Нет-нет-нет!
И потом все наши четыре остановки испуганно на него поглядывала и бормотала себе под нос.
hand

Во время смуты я примкнул к Ярополку

Регулярно себя чувствую так, будто говорю Лёше: во время смуты я примкнул к Ярополку. Ну не совсем так, Лёша не знает, кто такой Ярополк и что за смута может иметься в виду, даже приблизительно. Как будто я говорю Лёше: когда я была маленькой и мы жили в замке, приходилось очень рано вставать, чтобы кормить наших драконов. Я говорю: ну, тогда у нас не было мобильных телефонов, и надо было каждый раз очень точно договариваться с человеком о встрече. Или: интернета не было, так что очень часто просто нельзя было узнать ответ на свой вопрос. Или самое страшное: вот представь себе, что мультики показывали только по телевизору, каждый раз в определённое время, так что если пропустил, то всё, посмотреть потом нельзя. И их нельзя было выбирать, что показали, то уж показали.

Лёша мне верит, конечно, у нас хорошие отношения, и я вроде обычно не обманываю его доверие. Но не понимает. То есть какие-то вещи он запомнил, но вряд ли понял. И я не думаю, что их можно так сразу взять и понять, потому что когда мультики показывают не когда удобно и хочется, а в выбранное непонятно кем время, и не те, которые хочется, а любые, и даже может быть кукольные, — это очень сложно понять.

И это должно быть очень странно, потому что вроде я тут, нормальный человек, никакая пропасть нас с Лёшей не разделяет. Меня можно попросить пройти уровень в компьютерной игре, если вдруг совсем никак, и я пройду, и даже довольно быстро. Или — оказалось, что Лёшин планшет настроен так, что ему прилетает всё, что я скачала себе. Когда мы это выяснили, Лёша очень просил оставить, как было, потому что, говорит, это всё полезные и интересные штуки. С другой стороны — у меня в анамнезе драконы и жизнь без интернета и мультиков.

Меня от детства моих бабушек — не говоря уже о родителях — отделяло гораздо меньше. Всего лишь революция и война. А они, во-первых, были очень близко, их постоянно изучали в школе, показывали в фильмах и обсуждали мимоходом. И, во-вторых, — ну известное дело, война, тяжело было, и понятно, что всё так, а основные вещи очень похожи. Ну велосипеда у них не было, так и у меня не всегда был. Вот этого секундного ступора, который случается у Лёши, когда я отвешиваю очередную загадочную вещь о своём со всех сторон благополучном детстве, не возникало ни разу.
— Нууу, понимаешь, мы жили в коммуналке, это когда в одной большой квартире живут разные семьи. Нет, не потому что они дружат, а просто квартир было меньше, чем семей, а некоторые квартиры были довольно большие, и считалось, что там вполне можно пожить всем вместе, пока когда-нибудь не построят новые дома.
— ??
hand

Штамп с машинкой

Когда пересекаешь границу, на паспортном контроле ставят штамп. Если дело происходит в аэропорту, там самолётик, если в поезде — то паровозик. Самолётиков у меня навалом, паровозиков гораздо меньше, но тоже, в общем, есть. Машинки появились только сейчас, бинго!

Моя подруга Даша собиралась к нам в гости, я собиралась в Москву. Обратно мы решили поехать вместе на машине. Вести при этом ей, потому что я не умею, но со мной, конечно, всё равно лучше. Мы решили поехать в пятницу поздно вечером — когда пробки закончатся, а фуры ещё не начнутся, — доехать к утру до Великих Лук, там поспать и поехать дальше, потом граница, потом три-четыре часа по Латвии, всё очень просто.

Что-то пошло не так ещё не успев начаться. Мы выехали позже. Дашка заехала за мной около двенадцати, потом мы заехали к ней домой, шёл дождь, стало ближе к часу. Когда мы выехали из Москвы, дождь превратился в снег. Дашка включила Навигатор, и он сказал бодрым Оксаниным голосом:
— А теперь 437 километров прямо.

Мы поехали 437 километров прямо. Очень хотелось спать. Шёл снег. Я тогда думала, что ничего не видно, но чуть позже выяснилось, что ничего не видно — это по-другому. Машины были, но мало, так что довольно много снега оставалось на дороге. Потом уже Дашка поняла, что довольно много снега на дороге — это по-другому, когда ехала обратно. Вдоль трассы повсюду развешаны прыгающие олени, и очень скоро они начинают мерещиться везде, прыгают из-за кустов, мельтешат за деревьями. Всё это располагало к скорости 60-80 километров. Нужно шесть часов, что проехать с такой скоростью 437 километров прямо. Было уже начало второго, а встали мы когда-то утром.

Через некоторое время мы стали засыпать. Чтобы не заснуть, старались разговаривать. Примерно так же бывает устроено чтение детям, ты слышишь свой голос и он тебя убаюкивает, ты засыпаешь и тебе снится следующее слово, ты просыпаешься и читаешь его, а оно другое. В общем, где-то в пол четвертого мы съехали на обочину и заснули. То есть не стали открывать глаза. Я успела отстегнуться, потому что мелькнула мысль, что спать на обочине пристёгнутой — это уже чересчур. А опустить спинку кресла не успела, заснула так.

Пока мы спали, мелкий снег стал расти, превратился в хлопья, каждая снежинка стала как цветок, как чашка, как тарелка, как в сказке про Снежную Королеву. Под утро Дашка проснулась, включила дальний свет и не увидела ничего — только огромные освещённые снежинки.

Что нужно делать, проснувшись непонятно где на обочине шоссе в машине под сильным снегом в рассветных сумерках? Конечно, ехать дальше, немедленно, не теряя ни одной секунды, поэтому Дашка схватила руль и немедленно поехала дальше. Так мы проехали ещё сколько-то, снег стал потише, Дашка остановилась и мы поспали ещё немного. А потом опять проснулись и опять поехали. До Великих Лук оставалось километров двести, но тут мы уже обрели то, что у нас вместо разума, и заехали в кафе для дальнобойщиков. Где-то на трассе.

Там было очень мило. По стенам развешаны головы оленей, лосей и даже медведя, это очень вдохновляет в общем контексте. Также там был туалет (для посетителей бесплатно) и душ (80 рублей). И даже комнаты, с двумя кроватями — тысяча и можно сколько угодно мыться в душе на втором этаже. Это было очень удачно. Когда часа в три мы вернулись вниз пообедать и отдать ключ, и женщина за стойкой удивленно спросила:
— Вы что, съезжаете?

Возможно, она думала, что мы приехали на выходные — отдохнуть, поспать, сходить в душ, посмотреть на головы оленей.

От этой точки было вполне реально доехать до Риги вечером, но тут выяснилось, что Дашкина виза начинается только со следующего дня. Ну то есть мы могли бы приехать к границе к двенадцати — открыто ли там в это время? — а потом ехать по Латвии ночью. Всё, как мы любим. Но до этого момента надо было как-то себя развлечь. И мы решили заехать в Псков — чисто поужинать. До Пскова лишних сто киломеров и потом ещё обратно, но надо же где-то поужинать.

Пространство в тот день было очень странно устроено, мы сначала ехали всю жизнь до Великих Лук, остаток наших 437 километров прямо, а потом почти сразу оказались в Пскове. Было часов восемь, и мы действительно поели, причём не на трассе. Потом, мобилизовав всё, что вместо разума, решили там же и переночевать, а не проходить границу в полночь и не ехать всю ночь, слабаки.

На следующее утро было солнце и всё лучше, мы доехали до какого-то погранпоста, попытались постоять в очереди с дальнобойщиками — километра на полтора, но они объяснили, что так не надо делать. Легковых машин было, может, четыре, при этом на границе мы провели два с лишним часа, почти все — на латвийской части. Совершенно непонятно, почему — на осмотр автомобиля и штампик с машинкой у них уходит где-то минут пятнадцать.

Ну а дальше уже почти всё, даже до темноты успели доехать, и никаких оленей.
hand

Оладья

Тася и Соня внезапно стали интересоваться домашним хозяйством. На самом деле, только Тася стала интересоваться, ей нравится мыть посуду, раскладывать что-нибудь по местам, помогать вешать бельё и всякое такое. Удивительный человек. Я слышала, что такие бывают, но сама, кажется, не видела. Соньке это всё не упёрлось, но раз Тася веселится, то ей тоже надо.

Теперь готовить что-то, не нейтрализовав предварительно группу поддержки, бывает тяжело. Например, оладьи на завтрак. (В переводе «Муми-троллей» Смирнова написано «оладья», и это куда лучше.) У меня не так хорошо складывается с домашним хозяйством, как у Таси, поэтому есть периодически особо нечего, а оладьи, они как бы из ничего. В тот раз были из ничего и банана — повсюду ролики с рецептами, где всё смешивают за полминуты в красивой миске, оп, и готово, и вот я видела, как в оладьи кладут банан.

— Ой, ты берёшь банан! — говорит Тася.
— Ой, покажи, — говорит Соня.
— Она его режет!
— Покажи!
— А что это?
— А что это?
— А как тебе помочь?
— А как тебе помочь?
— Давай я помою яйцо!
— Покажи! Давай я буду мешать!
— Покажи муку!
— Покажи муку!
— Давай теперь я помешаю.
— Всёооо, Тася, теперь я мешаю!
Соня дует на муку и она разлетается по кухне и по Соне.
— Ой, что это?
— Ой, что это?
— Блееееендер?
— Давай теперь я подержу.
— Сначала Соня, а потом я.
— Я нажму на кнопку!
— Я хочу есть!
— Я хочу есть!
— А когда будет готово?

Чтобы им было лучше видно, они придвигают к кухонному столу табуретку и лезут на неё обе, толкаясь и пища. Кто-то побеждает (обычно Тася), кто-то тащит стул. Между мной и холодильником вырастает баррикада. Нужно снять Соню со стула, отодвинуть стул, снять Тасю с табуретки, отодвинуть табуретку, дойти до холодильника и достать молоко, отодвинуть Тасю вместе с табуреткой, дотянуться до кастрюли, налить туда молоко, а на руке уже висит Соня. Очень похоже вот на это: "Монморенси садился на разные предметы в тот самый момент, когда их нужно было укладывать, и не сомневался ни минуты, что, когда Гаррис или Джордж протягивают за чем-нибудь руку, им нужен его холодный, влажный нос. Он совал лапу в варенье, разбрасывал чайные ложки и делал вид, что думает, будто лимоны – это крысы."

Потом они съедают кучу оладьев, и полчаса моют посуду: две тарелки и две вилки.
hand

Два мужчины

В Риге я хожу стричься к Мери. В Москве к кому попало ходила, но в чужом городе нужна привычка хоть к чему-то, так что я раз за разом хожу в одно и то же место. Мне бы тоже хотелось, чтобы меня звали Мери, такое классное имя.

Мери единственный мастер на моём жизненном пути, который умеет стричь как попросили. Парикмахеры сейчас не любят, когда их называют парикмахерами, надо говорить «мастер». Или стилист. Обычно я прихожу и говорю: как сейчас, только покороче. Мастер или стилист хватается за сердце и говорит: ненене, только не коротко, вам будет плохо. Мы торгуемся десять минут, потом он стрижет меня гораздо короче, чем я просила и говорит: хм, а ничего.

А Мери стрижет как заказано, но с нечеткими запросами к ней тоже лучше не ходить. Сейчас я случайно сказала, что у меня уже очень давно примерно всё одно и то же и как-то может отрастить уже волосы? И она сделала мне каре с короткой чёлкой. Оп! Ну вы попробуйте, говорит, походите так хоть немножко, вы же хотели перемен. Если не привыкнете и не понравится, приходите, подстригу как было.

Тасе понравилось, Соне нет, Лёша ещё не видел. На меня же к тридцати четырём годам снизошло сравнительно равнодушное отношение к собственному внешнему виду. Это сильно упрощает жизнь, но, с другой стороны, откуда-то уже доносится колокол.

Хотя причём тут возраст. По диагонали от нас с Мери один мужчина впечатляющей внешности стриг другого мужчину впечатляющей внешности. У первого была белая рубашка с запонками, дорогой пиджак, совершенно лысая голова, татуировки на руке, шее и затылке и брови как знак «тильда». У второго были тонкие морщины на лбу, штук двенадцать, не меньше, четкие черты лица, щетина и вытянутые уши.

Волосы в среднем у него были меньше, чем толщина пальца, а начинали расти ближе к макушке, чем ко лбу. Ему ничего не нравилось. А вот тут давайте ещё снимем, говорил он, а вот тут как-то не очень. Мастер хмурил тильды и продолжал щёлкать ножницами вокруг его головы. Потом они сходили помыть голову и ещё минут через пятнадцать щёлканья пришли к соглашению. Я всё это время представляла себе, как они поменялись бы местами, и человек с морщинами в течение часа щёлкал бы ножницами вокруг бритого татуированного черепа. Так было бы куда эффектнее, и даже правильнее в своей абсурдной завершенности.

Впрочем, когда он снял ткань, под которой клиенты парикмахерских прячутся от своих волос, то оказался в дурацком черном пуловере. Никакой мастер не стал бы такой носить.
hand

Международный скандал

Рйанэйр летает в Бергамо. Из другого миланского аэропорта — Мальпенцы — ходит электричка, а из Бергамо — только автобус. Час и пять евро до центрального вокзала — что быстрее и дешевле, чем мальпенцевская электричка, но ощущение почему-то противоположное. В прошлый раз нам повезло, автобус уезжал через минуту после того, как мы в него вбежали. Или не повезло, как посмотреть — два последних места были порознь, и мы не успели положить рюкзак в багажное отделение.

В этот раз зато успели. Мы успели положить рюкзак, купить Лёше багет с помидорами и походить вокруг. Когда вошли в автобус, там было занято всего четыре места. Слева сидели две женщины, говорившие друг с другом по-немецки, справа — тоже две женщины, но по отдельности. Одна уткнулась в телефон, а другая вообще куда-то вышла, на сиденьях лежали её вещи. Мы сели за немками.

Потом пришла та женщина, которой не было. Она сморщила нос и сказала по-русски:
— Фу, как куревом пасёт. И, по-моему, от этих немок.

Она знала, что её понимает женщина с телефоном, и, возможно, подозревала, что мы с Лёшей тоже, но не обращалась ни к кому конкретному.

— Вообще не понимаю, как это мужчины встречаются с курящими женщинами, бээ. Говорят, это как пепельницу облизать. Я бы даже не смогла с курящим мужчиной. Да я и никогда — —

Немки перед нами продолжили болтать и смеяться. Я услышала слово «aschenbecher» и немного прислушалась. «Aschenbecher» означает «пепельница». Но нет, вроде речь шла об аэропорте, магазинах, и что ещё десять минут.

Они говорили негромко, но слышно. Я сидела прямо за ними, и мешало мне разве то, что я не могла разобрать разговор в деталях, а людям за мной, думаю, доставался только смех иногда. Однако женщина слева, та, которая не испытывала энтузиазма по отношению к курящим, заметно страдала, пыхтела, косилась на них и наконец не выдержала.

— Ну скоро они уже замолчат, — сказала она в воздух, — Ненавижу немецкий язык, у меня от них уже голова болит!

В этот момент выяснилось, что не только я понимаю все языки на свете.

— Она говорит, что у неё болит голова от немецкого языка, — перевела одна из немецкоговорящих женщин своей подруге.

И они продолжили разговаривать дальше.

Мы проехали ещё минут пять, и та, которая не любила ни сигарет, ни немецкого языка, стала пытаться привлечь внимание водителя.

— Music! — кричала она, — Stronger!

И показывала на потолок.

Водитель через какое-то время обратил на неё внимание, но не понял или сделал вид, что не понял. Он отреагировал на англо-итальянском в том духе, что он честный водитель и всегда слушает музыку.

— Да нет же, — кричала она, — More! Stronger! More music!

Ничего не вышло. Она сказала, обернувшись к женщине с телефоном, которая в течение всей поездки никак не показала, что вообще слышит её:

— Ну надо же! Трёх слов не понимает! Да я лучше буду слушать музыку во всю глотку, чем этих! Когда они уже заткнутся!

Она достала айфон и включила какую-то попсу. У водителя играло его итальянское радио. Немки продолжали мужественно разговаривать и смеяться. Я сказала:

— Простите, а почему вы считаете, что мы все дожны это слушать? Музыку обычно слушают в наушниках.

Она сказала:
— Ааа, значит им можно болтать и смеяться во всю глотку, а мне нельзя! Может быть они мне тоже мешают!

Однако довольно быстро слилась, и минут пять действовала следующим образом. Когда у немок наступала пауза в разговоре, она выключала музыку, а когда они снова что-то говорили — включала. И периодически причитала насчет немецкого языка, своей головы и всей глотки. Тут одна из немок повернулась к ней и что-то резко сказала, я не расслышала что. Она ответила:

— Я не говорю по-польски.

Но та уже отвернулась и пересказала своей подруге последнюю жалобу по-немецки. По крайней мере, женщина с русской попсой узнала, что её понимают. Это на неё странным образом подействовало. Она спрятала, наконец, свой айфон, а ругаться не перестала, только делала это шепотом. И ещё надела шапочку — видимо, для того, чтобы хуже слышать ужасный немецкий язык.

Так мы и доехали до Милана.
hand

Две квартиры

Недавно ждала незнакомую женщину около её подъезда, стояла в темноте и смотрела то на церковь справа, то на жёлтый электрический свет за занавесками, и подумала, что кроме нашей квартиры, той, в которой мы собственно живём, я видела за год в этом городе ещё, две или три, и все мельком. Наши друзья живут обычно в этой же самой нашей квартире — всё то время, что они здесь. В крайнем случае — в гостинице. Жизнь тут почти не отличима от обычной, и мы постоянно ходим куда-нибудь, в кино и по кабакам, на работу А., в магазин, в школу и детский сад, в разные учреждения, иногда на почту, бывает — в музей, но если надо в гости, то сначала мы летим на самолёте.

Один раз — был конец зимы или начало весны, по ощущениям похожие на позднюю осень — мне надо было пойти в квартиру незнакомого человека, который трагически умер где-то в Азии, и поискать там документы. Район я не знала, хотя это в центре. Тогда я вообще из районов знала только кусок нашего и Старую Ригу. Центр довольно большой, не меньше половины московского, но совершенно другое соотношение долей: можно сказать, что центр большой, а остальное маленькое. И мне никак не удаётся уловить тонкую грань: вот тут ещё центр, а вот тут уже жопа. Как-то она неожиданно каждый раз начинается. Я нашла нужный адрес, набрала код и открыла своим ключом дверь в незнакомом доме. На последнем этаже там была пустая квартира с новеньким ремонтом, с мебелью, техникой, посудой и полотенцами, как на airbnb. Когда эти люди, приятели А., приезжали в Ригу, то тоже жили в нашей квартире, в этой не успели. Я всё обыскала, но документов не было, и я ушла. Немного хотелось стереть отпечатки пальцев.

Другой раз Лёше понадобился костюм эльфа. У них был спектакль с грамотно распределёнными ролями. Детей там, допустим, штук тридцать — две английские продлёночные группы. И всем нужны слова. Поэтому в сценарии было несколько групп похожих существ, и у каждого — по одной фразе. Феи снов, эльфы, супергерои, всякая нечисть. Лёша был эльфом. Он, кстати, не очень хотел — во-первых, их по сценарию похищают, а во-вторых, он вообще не понимал, зачем нужны эти бессмысленные существа. Но тем не менее, согласился, и понадобился костюм эльфа. Который мы, конечно, не знали, где взять. Но мир не без добрых людей, нам посоветовали Татьяну Ивановну, и мы поехали к ней за костюмом.

Татьяна Ивановна что ли вахтёр в какой-то пустующей студенческой гостинице. Или, может, уже давно не работает эта гостиница, осталась только Татьяна Ивановна как Марат в своей ванне, непонятно. Надо зайти в арку и пройти через двор-колодец, и позвонить в дверь гостиницы. Тогда Татьяна Ивановна открывает. Сбоку у неё там две комнаты, и работает телевизор. На диване навалены ткани и костюмы, посреди комнаты стоит гладильная доска. От всего этого: арки, двора, гостиницы, телевизора и костюмов создается ощущение восьмидесятых годов, и как будто это мне нужен костюм эльфа.
hand

Книжный магазин "Болдерая"

Только начался отпуск — и даже не успел ещё начаться, потому что выходные — как сразу же случилась культурная жизнь. Мы ходили на поэтические чтения. Я, собственно говоря, тут ни при чём, на чтения позвали одного человека — допустим, А. или Б. — и он взял меня с собой. Одна из ключевых особенностей А. заключается в том, что он повсюду встречает знакомых, которые зовут его послушать поэзию, прозу, поиграть в футбол или хотя бы выпить пива. Думаю, если А. окажется на северном полюсе, то сразу выяснится, что метеоролог с ближайшей станции, во-первых, играл с ним в футбол, во-вторых, пишет стихи. Со мной ничего такого, конечно, не происходит.

Ну и вот, А. позвали, и мы пошли. Чтения происходили в книжном магазине «Болдерая», очень известное место. Книг там не сказать что много, примерно три стеллажа и ещё несколько стопок. Один из стеллажей был занят журналом «Воздух» — чтения как раз и были по случаю выхода нового номера. Ещё есть предбанник, в котором можно курить, и две (полу)пустые комнаты, пустые в смысле отсутствия книг, а так-то они были битком набиты поэтами и прочими культурными людьми.

Магазин «Болдерая» находится на улице Авоту. Сначала идёшь-идёшь по Марияс, и наступает перекрёсток смены названий. Марияс превращается в Александра Чака, слева — улица Блауманя, а справа она как раз и становится Авоту. Это значит «источника». На улице Авоту расположены свадебные салоны, штук шесть или, вполне вероятно, больше — всё-таки темно было. «Свадьба» будет kāzas, это множественное число, как «похороны» по-русски, только свадьба. И вот темно, все магазины закрыты — суббота, семь часов вечера — и в темноте мерцают свадебные платья. А в одном салоне горел свет, и среди платьев сидели за маленьким круглым столом три женщины и пили шампанское.

После всего этого великолепия наступает книжный магазин, и узнать его можно только по крайней облупленности фасада, вывески у него нет, и вообще ничего нет. Не знаю, как так получается, но абсолютное большинство мест, в которых происходят поэтические чтения, выглядит именно так. Хотя я не специалист по поэтическим чтениям, может, в таких местах происходят только те, на которых я была — то есть это свойство не мест или чтений, а меня. Не помню, как они все называются в Москве — вроде «Свой круг», «Живой уголок», что-то ещё было в Перово, такое, своя атмосфера. И вот, книжный магазин «Болдерая» в Риге, с пяти шагов не отличить, кажется, стаканы с вином те же самые, и по фанерному полу можно придти в другое аналогичное место.

Ну и там поэты.