Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

hand

Штамп с машинкой

Когда пересекаешь границу, на паспортном контроле ставят штамп. Если дело происходит в аэропорту, там самолётик, если в поезде — то паровозик. Самолётиков у меня навалом, паровозиков гораздо меньше, но тоже, в общем, есть. Машинки появились только сейчас, бинго!

Моя подруга Даша собиралась к нам в гости, я собиралась в Москву. Обратно мы решили поехать вместе на машине. Вести при этом ей, потому что я не умею, но со мной, конечно, всё равно лучше. Мы решили поехать в пятницу поздно вечером — когда пробки закончатся, а фуры ещё не начнутся, — доехать к утру до Великих Лук, там поспать и поехать дальше, потом граница, потом три-четыре часа по Латвии, всё очень просто.

Что-то пошло не так ещё не успев начаться. Мы выехали позже. Дашка заехала за мной около двенадцати, потом мы заехали к ней домой, шёл дождь, стало ближе к часу. Когда мы выехали из Москвы, дождь превратился в снег. Дашка включила Навигатор, и он сказал бодрым Оксаниным голосом:
— А теперь 437 километров прямо.

Мы поехали 437 километров прямо. Очень хотелось спать. Шёл снег. Я тогда думала, что ничего не видно, но чуть позже выяснилось, что ничего не видно — это по-другому. Машины были, но мало, так что довольно много снега оставалось на дороге. Потом уже Дашка поняла, что довольно много снега на дороге — это по-другому, когда ехала обратно. Вдоль трассы повсюду развешаны прыгающие олени, и очень скоро они начинают мерещиться везде, прыгают из-за кустов, мельтешат за деревьями. Всё это располагало к скорости 60-80 километров. Нужно шесть часов, что проехать с такой скоростью 437 километров прямо. Было уже начало второго, а встали мы когда-то утром.

Через некоторое время мы стали засыпать. Чтобы не заснуть, старались разговаривать. Примерно так же бывает устроено чтение детям, ты слышишь свой голос и он тебя убаюкивает, ты засыпаешь и тебе снится следующее слово, ты просыпаешься и читаешь его, а оно другое. В общем, где-то в пол четвертого мы съехали на обочину и заснули. То есть не стали открывать глаза. Я успела отстегнуться, потому что мелькнула мысль, что спать на обочине пристёгнутой — это уже чересчур. А опустить спинку кресла не успела, заснула так.

Пока мы спали, мелкий снег стал расти, превратился в хлопья, каждая снежинка стала как цветок, как чашка, как тарелка, как в сказке про Снежную Королеву. Под утро Дашка проснулась, включила дальний свет и не увидела ничего — только огромные освещённые снежинки.

Что нужно делать, проснувшись непонятно где на обочине шоссе в машине под сильным снегом в рассветных сумерках? Конечно, ехать дальше, немедленно, не теряя ни одной секунды, поэтому Дашка схватила руль и немедленно поехала дальше. Так мы проехали ещё сколько-то, снег стал потише, Дашка остановилась и мы поспали ещё немного. А потом опять проснулись и опять поехали. До Великих Лук оставалось километров двести, но тут мы уже обрели то, что у нас вместо разума, и заехали в кафе для дальнобойщиков. Где-то на трассе.

Там было очень мило. По стенам развешаны головы оленей, лосей и даже медведя, это очень вдохновляет в общем контексте. Также там был туалет (для посетителей бесплатно) и душ (80 рублей). И даже комнаты, с двумя кроватями — тысяча и можно сколько угодно мыться в душе на втором этаже. Это было очень удачно. Когда часа в три мы вернулись вниз пообедать и отдать ключ, и женщина за стойкой удивленно спросила:
— Вы что, съезжаете?

Возможно, она думала, что мы приехали на выходные — отдохнуть, поспать, сходить в душ, посмотреть на головы оленей.

От этой точки было вполне реально доехать до Риги вечером, но тут выяснилось, что Дашкина виза начинается только со следующего дня. Ну то есть мы могли бы приехать к границе к двенадцати — открыто ли там в это время? — а потом ехать по Латвии ночью. Всё, как мы любим. Но до этого момента надо было как-то себя развлечь. И мы решили заехать в Псков — чисто поужинать. До Пскова лишних сто киломеров и потом ещё обратно, но надо же где-то поужинать.

Пространство в тот день было очень странно устроено, мы сначала ехали всю жизнь до Великих Лук, остаток наших 437 километров прямо, а потом почти сразу оказались в Пскове. Было часов восемь, и мы действительно поели, причём не на трассе. Потом, мобилизовав всё, что вместо разума, решили там же и переночевать, а не проходить границу в полночь и не ехать всю ночь, слабаки.

На следующее утро было солнце и всё лучше, мы доехали до какого-то погранпоста, попытались постоять в очереди с дальнобойщиками — километра на полтора, но они объяснили, что так не надо делать. Легковых машин было, может, четыре, при этом на границе мы провели два с лишним часа, почти все — на латвийской части. Совершенно непонятно, почему — на осмотр автомобиля и штампик с машинкой у них уходит где-то минут пятнадцать.

Ну а дальше уже почти всё, даже до темноты успели доехать, и никаких оленей.
hand

И двенадцать в полночь не пробило

Заметила недавно — ну может, недели три назад — —

Но трудно, на самом деле, сказать, когда. У меня сложные отношения со временем весь последний год. Вроде бы мы тут полтора месяца, но будто недели не прошло, живём в постоянном ноябре, то дождь, то снег. Застряли в этом ноябре, как в смоле, как в янтаре, а уже январь закончился, а приехали мы вообще-то в декабре. И не понять — две недели назад, три недели назад.

В Москве время течёт по другому. Собственно, оно больше не течёт в Москве. Оно делает так, что нет уже никакой необходимости лететь на окраину чёрной дыры, в то место, где за час проходит семь лет, где работает сын сечина. В Москве своя собственная чёрная дыра, год проходит где-то за пару месяцев. Понятно, кто виноват — вот эти чуваки со своими постоянными экспериментами, зимнее время туда, зимнее время сюда, часовые пояса мы отменим. Но не только, конечно. В нашем замечательном городе все живут в этой логике. Давайте снесём все старые дома, столько времени прошло, ну правда, они как будто уже сами развалились. Нужны новые, желательно — с парковкой. И все эти журналисты с заголовками в постоянно будущем времени, описывающие новости, которые ещё только будут, так, как будто они уже есть. И собственно мы сами, в наших интернетах, с идеей о том, что надо бежать изо всех сил, чтобы только оставаться на месте. Теперь время с нами поссорилось, со всеми, без разбора, и мы носим в себе это проклятие, портативные чёрные дыры, ускоряем всё вокруг себя.

И вот, когда ты приезжаешь со своей личной чёрной дырой внутри в какое-то спокойное место, где время не совершало никаких кульбитов, то сначала не можешь этого осознать. Как будто оказался в безвременье. Но ничего, живёшь как раньше, часы начинают спешить в твоём присутствии. Потом привыкаешь — не совсем, слегка, — застреваешь в этом течении, забываешь смотреть на часы. Дойти до детского сада — не больше пятнадцати минут, приехать на другой конец города — не больше сорока. Всё можно успеть. Хотя вот я работаю до сих пор на своей работе и умею большую часть дня проводить в прежнем режиме, когда садишься за стол — утро, поднимаешь голову — вечер.

Но потом время перемешивается с пространством.

Местами Рига парадоксально напоминает Москву, но не наш чудесный город, а ту, которой нет. Москву моего детства, над которой днём и ночью горят красные звёзды, в которой московский зоопарк и московский планетарий, лучший город земли. Не целиком, конечно, местами, моментами — теми, которые у неё между условной Пермью и условным Франкфуртом. Когда улицы посыпают песком. Или когда идешь через дворы между пятиэтажек — других, других — к магазину, и видишь заднюю сторону двухэтажного дома, то это как будто Профсоюзная двадцать восемь лет назад, и это тот дом, где был ресторан «Черёмушки» и на первом этаже кулинария. Или вот сегодня достала из подушки перо. Настоящее перо, небольшое, белое. Вероятно, в Москве тоже ещё существуют перьевые подушки, и не их вина, что они мне не попадались с одна тысяча девятьсот — —

Вроде как принято считать, что время — четвёртая координата, есть три пространственных и ещё время. Но вот эта ось, она, наверно, не похожа на все остальные, она загибается во все стороны, и иногда прерывается, и в результате поменяв местоположение в пространстве, можно поменять его и во времени. По крайней мере — иногда и в некоторых местах.

Но это довольно тяжело.

Недели три назад — или две, или месяц — заметила, что разучилась смотреть по сторонам. Я часто смотрю на небо и вижу собственно небо и птиц. Я часто смотрю под ноги, чтобы не упасть, и неплохо знаю, как устроен асфальт. Ещё я смотрю вперёд и вижу, куда иду, а также людей. Но вправо и влево я не смотрю, обычно там как раз идёт время, как поезд, с двух сторон.

Поняла я это так. Рядом с нашим домом есть старая водонапорная башня, очень красивая. Я знала, что она есть где-то здесь ещё до того, как первый раз приехала в Ригу — видела на фотографии. Потом мы приезжали летом, и в фоне я думала, что неплохо бы посмотреть на неё, но не видела ни разу.

Она находится примерно в двух кварталах от нас. Её видно почти отовсюду. Когда идёшь к магазину, достаточно посмотреть налево; когда идёшь к остановке, достаточно посмотреть направо; когда идёшь просто по соседней улице, достаточно просто поднять голову. Если открыть окно в нашей комнате и высунуться из него, то её тоже видно, хотя и самую верхушку. Летом, конечно, были листья и не совсем то, но всё равно, я думаю, видно. Когда я иду с детьми, я смотрю только на детей. Когда я иду с кем-то ещё, я смотрю в основном на кого-то ещё. Когда я иду одна, я смотрю вниз, вверх и вперёд. Теперь мне приходится сознательно учиться поворачивать голову. И иногда ещё — останавливаться.
hand

Москва

Я не люблю Москву - а раньше очень любила. С Москвой случилось примерно то же, что и с телевизором.
С телевизором же произошло такое - у нас был телевизор, и я его смотрела. Я занималась под него, потому что он блокирует как раз тот канал, который занят посторонними мыслями и отвлекается на все подряд. Я смотрела какие-то передачи. Иногда там показывали хорошие фильмы. Потом мы снимали квартиру без телевизора, и прошло полтора года. Мы переехали в квартиру с телевизором и обнаружили, что смотреть его больше невозможно - вообще. Жить под одной крышей даже с выключенным телевизором - и то тяжело. Мы отдали его каким-то людям. Потом у нас возник еще один телевизор, мы его снова отдали.
Все это время я жила-жила в Москве, где сносили дома - разные, прекрасные, важные, всякие - и строили нечто уродливое и непонятное. Где становилось все больше машин, где дворы превращали в стоянки, где убирали лавочки и тротуары. Где фасады завешивали вывесками. Где виды загораживали рекламными щитами. Где на неснесенные дома надстраивали непонятно что. Но оно как-то шло само собой, какие-то дворики всегда оставались, на каких-то лавочках всегда можно было пить пиво, на машины я не обращала внимания, пока не родился Леша. Потом Леша родился, и я около восьми месяцев сидела дома, гуляла по окрестностям. Случаи, когда я выезжала из нашего пятиэтажного района - а пятиэтажный район не бывает ни плохим, ни хорошим, он просто есть с самого детства - можно пересчитать по пальцам. Двух рук, но одного человека. И после этого оказалось, что Москва ужасна. Она не красивая, не уютная, не спокойная, не быстрая, не плавная, не по дороге, не по бездорожью, при этом она даже не безумна. В безумии может быть органичность, или стиль, или непротиворечивость, да что угодно в нем может быть. В Москве ничего не осталось. Миры в ней наслаиваются друг на друга таким образом, что все - полузадавленные. Все даже не исчезло, а исчезло наполовину, отовсюду торчат обломки, на обломках построены дворцы, они разрушены, по руинам ездят машины, они сломаны, на их остовах растет трава, она выжжена, вокруг бегают собаки, ходят гопники, стоят торговые центры и офисные здания. И все посыпано шелухой от семечек - густо-густо.
В этом городе ничего не хорошо - ни жить, ни растить детей, ни даже работать. Для работы нужны пространства, кафе и газоны, а совершенно не офисы, машины и миллионы людей. Ничего нельзя делать в Москве, и если вдруг чувствуешь ритм - то только свой собственный.
Не понимаю, как полюбить это чудовище, даже если родиться тут прямо сейчас. Даже если жить тут всегда и быть его частью. И это больше даже не грустно, это никак.